На работе думать обо всём этом было некогда. Сейчас утверждается десятилетний план подготовки к воссоединению Украины с Россией — к новой Переяславской Раде, которая состоится в 2054 году. Всё пропагандистское оснащение — на её ведомстве. Прасковья требовала от своих сотрудников детальной росписи всех мероприятий, с полным их описанием. При новом царствовании стало требоваться очень детальное планирование — и это правильно. Никаких тебе «дорожных карт» — только чёткий план: что делать — сроки — ответственные — ресурсы. Составить такой план, конечно, не просто, но составив — работаешь не вслепую, а понимаешь, что сделано и что ещё предстоит сделать. От своих сотрудников она требует ещё и чётко сформулированной цели каждого этапа и каждого мероприятия.
Удивительную силу имеет план — он прямо-таки придаёт смысл жизни. Есть план — есть и будущее. И есть мощная тяга, направленная в это будущее. Нет плана — приходится каждый день сочинять заново. А сейчас известно и понятно: какие книги надо написать, какие фильмы снять, какие песни сочинить. И понятно, кто и когда всё это делает.
С песнями, правда, беда: десятилетия господства бардов вроде покойного Кренделя привели к тому, что и композиторы, и авторы текстов (язык не поворачивается назвать их поэтами) просто разучились или не научились делать что-то качественное. Всё это, понятно, камуфлируется разговорами о новых ритмах, о свободе творчества, о том, что молодёжь именно этого требует, а на самом деле — не умеют. Хоть тресни! Но Прасковья старается. Непрерывно проводятся конкурсы, отыскивают перспективных авторов, она сама старается объяснить, что именно требуется. С фильмами получше: наладились снимать приличные исторические фильмы. Не ахти какие глубокие, но красивые, по крайней мере, и идеологически выдержанные — так, кажется, выражались при советской власти. Книжки неплохие написали про украинскую войну, как теперь называют бывшую «специальную военную операцию». Прасковья сама лично помогала двум парням, прошедшим эту войну с первого дня до последнего, закончить и издать свои произведения. И главное, конечно, поверить в себя. Разумеется, с такой мощной рекламной поддержкой они оба стали известными, узнаваемыми, что, впрочем, не мешает одному из ветеранов медленно, но неуклонно спиваться. К несчастью, такое случается с ветеранами всех войн, и кабы только с ними… Надо, кстати, узнать, как поживают её протеже.
Дальше пошла сплошная круговерть встреч, совещаний, и она больше не принадлежала себе.
Домой вернулась около десяти и сразу легла, даже чай пить не стала.
По привычке, сформировавшейся ещё при Богдане, попробовала читать перед сном, но не получилось. Хотелось обнять Богдана.
Без стука вошла Машка. У них повелось, что вечером, возвращаясь с занятий, с работы или с гулянки — она заглядывала к матери: «показаться, что жива», как они говорили.
Машка села в кресло — высокая, 175, прямая, напоминающая стройной статью Богдана. Прасковье вдруг неодолимо захотелось рассказать ей про их встречу: ведь это её отец. И ещё было неосознанно-бабье: поделиться. Машка должна по-женски понять мать, её любовь. Ведь ей почти двадцать три: в эти годы Прасковья как раз повстречала Богдана, вышла замуж. А может, было и подсознательное: отрезать себе путь к отступлению.
— Маша, — проговорила Прасковья деловито, — мне хотелось бы тебе кое-что сообщить.
Машка удобнее устроилась в кресле и приготовилась слушать.
— Дело в том, Маша, — Прасковья вдруг пожалела, что начала, но всё-таки закончила. — Выяснилось, что твой отец Богдан Светов жив. Он вернулся, и мы встретились.
Машка напряжённо слушала, как слушают неприятные и угрожающие известия — подавшись вперёд, взявшись руками за подлокотники и слегка наморщив лоб.
— А где же он был прежде? — спросила подозрительно.
— На войне, а потом… практически в заключении.
— Замечательно! — враждебно-иронически проговорила Маша. — И что же теперь?
— Маша, я должна сказать тебе, что весьма вероятно, мы с Богданом будем жить вместе, — решительно выговорила Прасковья то, что хотела.
— Что-о-о? — вскрикнула Маша. — Ты — с ним — жить? С этим гопником? Я не ослышалась?
— Маша! Это твой отец. Выражайся почтительнее. («Господи! Зачем, зачем я начала этот разговор?!»).
— Да, к сожалению, он мой биологический отец. А родителей, согласно, древней максиме, не выбирают. Он меня не интересует. Меня интересуешь ты. Ты что — собираешься бросить мужа?
— Машенька, так иногда случается.
— Ты — председатель государственного комитета — медийная фигура — известная писательница — пропагандистка семейных ценностей — супруга значительного предпринимателя — бросаешь семью ради проходимца. Так я тебя поняла?