В 70-е годы была так называемая «бульдозерная выставка». Какие-то абстракционисты что-то выставили в Измайлове, кажется. И их разогнали, чуть ли не бульдозером. Что за убожество мысли! Ну дали бы показать своё искусство. Никто бы ими не заинтересовался, и всё бы рассеялось само собой. Честное слово, советские начальники эпохи упадка заслужили своё место на свалке истории.
Поедем что ли? Посмотрим, как поведёт себя товарищ в углу.
Товарищ, как и предсказывал Богдан, тотчас поднялся и направился на стоянку.
Гостиница оказалась очень стильной: старинный двухэтажный домик тёмно-красного кирпича с белой окантовкой окон. Формально — за территорией монастыря, но на самом деле совсем рядом и, вероятно, прежде относился к монастырю. Внутри — кирпичные стены, дощатый пол, белые льняные занавески и льняное постельное бельё. Расшитая незабудками салфетка на маленьком круглом столике и умилительная вышитая дорожка с мережкой, наброшенная на телевизор. На вышитой круглой салфетке — букет белых роз в белой фаянсовой крынке, напомнившей бокастый кувшин, тоже белый, который в прошлой жизни стоял у них на журнальном столике из окрашенных паллет. Икона Богоматери с зажжённой лампадкой, на которую, войдя, перекрестился Богдан.
Новая сантехника в стиле ретро. И даже вышитые тапочки.
— Надо же, и тут незабудки… — словно про себя проговорил Богдан.
— Монашки, наверное, вышивают, — предположила Прасковья.
— Вряд ли, — улыбнулся Богдан, — монастырь мужской. Впрочем, может, у них кооперация. Смотри, тут написано, что, если хочешь взять их с собой, вот цена.
— Потрясающе! — она обняла Богдана за шею. Хотела повиснуть, как когда-то, но не решилась: вдруг ему будет тяжело? Впрочем, с тех пор как она висла у Богдана на шее, она даже похудела на пару килограммов. — Как тебе удалось найти такую прелесть? — она обвела рукой интерьер.
— Я старался… А тебе, правда, нравится? — обрадовался он.
— Ужасно! Похоже… на твою квартиру. И лён, лён, — ей хотелось плакать, но вместо этого она запела, кружась по комнате:
— Ты знаешь эту песню? — спросила Богдана.
— Нет, понятия не имею, — покачал головой Богдан. — Знаю только, что для тебя она совершенно не актуальна: тот, который тебе хоть немного нравится, влюблён в тебя по уши. — Он обнял её и немного приподнял над полом, как любил делать когда-то.
— Вот так прокалываются шпионы, — проговорила Прасковья с шутливой поучительностью. — Ты вроде русский, а важной русской песни не знаешь. Значит, в детстве ты тут не жил.
— Я и впрямь не жил, да и шпионом никогда не был, — Богдан ещё раз обнял её. — Доведись быть шпионом, я бы поработал над базовыми текстами, подтянулся.
— Послушай, а букет роз у них тоже элемент интерьера?
— Нет, это я заказал, — он поцеловал её в шею. — И они, видишь, не забыли, исполнили.
— Родной мой, любимый, как я счастлива… Как я тебя люблю, — она нащупала его чертовский рожок. — Словно мы двадцать лет назад в твоей квартире. — Она, в самом деле, была счастлива непрочным, шатким счастьем.
15
— Солнышко моё… А что сталось с нашей квартирой?
— Дом стал музеем. Если хочешь — сходим туда, — в ту минуту Прасковье казалось, что они вот так запросто, держась за руки, пойдут в музей Москвы XVII века.
— Девочка моя любимая… Тебе только по музеям со мной ходить… Разумеется, я был бы рад, но я и в одиночку схожу в тот музей. — Он погладил её по волосам.
— Ну что, будем ложиться? Или выйдем ненадолго? — она пыталась понять, устал ли он.
— С удовольствием прогуляюсь, — с готовностью согласился Богдан.
Они спустились по старинной чугунной лестнице. Невероятная красота: ярко сияющая луна, скрипучий снег, крещенский мороз. Что-то во всём этом было нереально-банально-театральное. Или, может, открыточное. Бывают такие открытки с блёстками и переливами.
Очень скоро почувствовали холод. Она накинула капюшон. Он был, как всегда, без шапки. Прасковья осознала, что кроме соломенной шляпы на Кипре у него никогда не было никакого головного убора.