Прасковья захватила на завтрак подарок — икону его святого покровителя — Феодота. Икона рукописная, специально заказанная у той самой известной иконописицы-реставраторши. Она была главная по реставрации их старого дома в Китай-городе. По правде сказать, занималась заказом иконы не Прасковья, а её помощник, и тот сделал всё с государственным солидным размахом, как для официальных подарков иностранцам: серебряный оклад, изящная деревянная коробка, справка о святом, напечатанная на настоящем пергаменте красивым шрифтом, стилизованным под устав. Прасковья, когда получила счёт, была несколько шокирована дороговизной иконы.
— Спасибо, Парасенька. Очень тронут, — он поцеловал ей руку. — Я не ценитель икон, но здесь видно очень тонкое письмо.
— Прочти «объективку» на твоего святого. Феодот — это Богдан по-церковному.
Богдан вытащил пергамент из коробки и принялся читать вслух:
«Священномученик Феодот был епископом в городе Киренее, на острове Кипр. Жил в начале IV века, в царствование жестокого гонителя христиан Лициния. Прежде, нежели стал епископом, своей проповедью он обратил ко Христу множество язычников острова Кипр. Когда правитель острова, ненавистник христиан, подобный Лицинию, Савин приказал привести Феодота к себе на суд, но святитель, узнав об этом и не дожидаясь прихода посланных, сам явился к правителю. Феодота всячески мучили и наконец бросили в темницу, чтобы придумать для него лютейшую казнь. Но в это время воцарился Константин, гонения на христиан прекратились; объявлена была свобода верования, и Феодот, освобожденный из темницы, снова начал епископствовать в Киренее и через два года скончался. Это было в 320 году».
Ого, да тут и английский текст есть, да ещё и шрифт стилизован под готику.
Богдан смотрел на неё расстроганно-печально.
— Согласись, в ваших биографиях есть кое-что общее, — погладила его Прасковья по руке. — Ты ведь тоже сам явился.
— Ну… чуть-чуть есть общее, — согласился Богдан. — Правда, есть… Недаром существует мнение, что имя влияет на судьбу человека. Вот, видимо, отсюда и сходство. Как знать, может и у меня впереди два года. Не так уж это мало, если вдуматься. Мы прожили с тобою неполные семь, и это было так чудесно, так долго…
— А где это — Кириней? — поспешно спросила Прасковья, хотя её это не слишком интересовало.
— Это северное побережье, сейчас турецкая часть. Не слишком далеко от того места, где мы с тобой бывали.
Наконец Прасковья собралась с духом.
— Чёртушка! — проговорила она, глядя в его голубые лучистые глаза. — У меня для тебя ещё один подарок. Впрочем, кто его знает, подарок это или не подарок… — Он продолжал смотреть на неё с печальной лаской, подперев щёку ладонью. Ей стало страшно. Вдруг не надо ему всё это? Он так устал, да и она устала, зачем новые хлопоты?
Ей показалось, что в глазах его мелькнула догадка. Что делать? Надо сказать.
— Богдан, я, похоже, беременна.
— Солнышко моё, — он взял её руку и потёрся об неё лицом. — Неужели правда? Ты не ошиблась? Ведь мы с тобой… всего один раз… Неужели тогда?
— Выходит, что тогда. Срок ещё микроскопический. Однако тест показал. У меня, действительно, небольшая температура, ты верно заметил. Это бывает в начале беременности, называется термотоксикоз, скоро пройдёт.
— Девочка моя, я так ошеломлён, что… я даже не знаю, что сказать, — он подвинул свой стул к её, обнял за плечи. — Неужели это возможно? Так страшно… за тебя… и за всё. Страшно тебя отпускать. Мы, конечно, должны жить вместе, но заниматься всем этим: объяснением с мужем, разводом и прочим — это тебе сейчас не по силам. Ведь как я понимаю, дело не только в муже… Не хватало тебе ещё дополнительной нагрузки. Давай сделаем так: отдохни, просто отдохни эти два дня, а потом… потом решим, что и как — ладно?
— Ну, конечно, — легко согласилась Прасковья. — Всё равно дело сделано, сама судьба распорядилась, чтоб мы были вместе.
— Господи, ведь мы такие старые… — Богдан слегка прикусил нижнюю губу, словно вспомнив что-то страшное. — Впрочем, мои родители родили меня тоже довольно поздно.
— Скажи, — спросила она неожиданно для самой себя, — а твои родители любили друг друга?
— Да, — ответил он уверенно, словно удивившись её вопросу.
— Ты мало мне о них рассказывал. Кое-что об отце, а о маме — почти ничего…
— Знаешь, я родителей немного побаивался, — улыбнулся он. — Любил, конечно, но побаивался. В них было что-то грозное, важное, мне хотелось подтянуться, быть лучше, достойнее. Ведь они меня оставили при себе, не отдали в чертовскую школу, значит, они были для меня не просто родителями, но и начальниками. Признаться, я не знаю, почему им позволили не отдавать меня в чертовскую школу, что вообще-то не принято. Думаю, оттого, что у обоих — независимо друг от друга — было высокое место в чертовской иерархии. У нас, чертей, ведь иерархическое общество, и каждый знает своё место в иерархии. Так вот у моих родителей было высокое место. Я их не просто любил как родителей, но и уважал как высших и заслуженных чертей. При этом помню свою детскую мысль: если у меня когда-нибудь родятся дети — буду с ними проще, ближе, чем мои родители со мной. А ещё родители мои были очень красивые, породистые, чистокровные черти, и это мне очень нравилось. Фотографии этого не отражают, — он, чуть улыбаясь, смотрел куда-то внутрь себя. — Отец был скорее интеллектуал, учёный, изобретатель, а мама — настоящая боевая чертовка. Диверсантка. Чертовски смелая. И чертовски красивая. В молодости лично участвовала в самых рискованных операциях, а потом — планировала операции, готовила боевых чертей. Родители поженились в ранней молодости, по выходе из школы, у них были два сына-двойняшки, они выросли и служили в самом элитном чертовском спецназе и погибли совсем молодыми, одновременно, до моего рождения. Я не встретился с ними в этом мире. После их смерти родили меня. Знаешь, когда я был на границе этого и того мира, а я там побывал, и даже дважды — мне кажется, я их видел. Крепкие, здоровые, красивые черти — я их узнал. Они пришли ко мне с той стороны — наверное, чтоб поддержать меня. Ну ладно, не буду тебя утомлять мракобесием, как выражалась моя тёща.