— Впредь обязуюсь щадить нежные императорские нервы, — усмехнулся Анри.
— Вот спасибо, — сказал я. — А, чтобы вы не забыли об этом обязательстве, сегодня же навестите вашего старого знакомого Евгения Ройтмана. Дорогу помните?
Анри слегка побледнел.
— Помню, государь. Это надолго?
— Не знаю. Не я же ваш лечащий врач. Изложите ему ситуацию. Мне больше не нужны подобные неожиданности.
— Значит, я не могу рассчитывать на прощение?
— Пока нет.
Он смотрит почти отчаянно.
— Государь, неужели в этом все дело?
— Не только, Анри. Есть вещи, которые очень трудно простить. Дайте мне время, у меня его не так много осталось. Если бы была только война за независимость Тессы, я бы уже простил вас с легким сердцем. Но тот эпизод с пассажирским кораблем… Убийство трехсот человек нельзя перечеркнуть одним роскошным маневром.
— Неужели это будет до конца жизни надо мной висеть?
— Да, месье Вальдо, будет. Причем независимо от того, отменю ли я приговор. Он и сейчас имеет только моральное значение.
— Клеймо «вор» тоже имеет только моральное значение, оно не болит, — заметил Анри.
— Хотите, я отменю унизительную обязанность стоять в моем присутствии, хоть отдельным указом, если для вас так важно верховенство закона?
— Нет, государь, я уж постою. Чтобы и вы не забывали о данном слове. Кстати, вы не боитесь, что я уйду к махдийцам?
Я усмехнулся.
— Смелый вопрос, месье Вальдо. Но нет, не боюсь. Вы же не за меня сражались. И даже не за Кратос. Вы сражались за Тессу, ведь так? Вы не хотите, чтобы там настроили мечетей. Впрочем, что вам мечети? Пусть строят! Вы не хотите, чтобы вас заставили молиться по пять раз в день, вырубили знаменитые тессианские виноградники, отрезали от всеобщей Сети и запретили баловаться кокаином. Вы не хотите, чтобы у вас отняли вашу свободу. С Кратосом ведь свободнее, чем с вашими старыми друзьями махдийцами, не так ли? А одна Тесса сейчас не выживет. Так что я нужен вам не менее чем вы мне.
— Легко говорить, зная все материалы моих допросов за несколько лет, — заметил Анри.
— Конечно, — сказал я. — Лень не входит в число моих недостатков.
Анри Вальдо
Я связался с Евгением Львовичем сразу после банкета.
— Нам надо встретиться.
— Конечно, я всегда тебе рад, Анри. Приезжай!
— Сейчас?
— Я еще не сплю. Я теперь работаю в блоке «А». Тебя пустят.
Полчаса спустя я уже проходил многочисленными шлюзами Психологического Центра. Знакомый коридор с дверями, помеченными литерами. Я уже был здесь десять лет назад и еще раз девять с половиной лет спустя. Я знаю, что блок «А» направо, но не удержался и повернул в противоположную сторону. Нашел ничем не примечательную дверь спокойного сиреневого оттенка. На ней четко выведена красная буква «F». За этой дверью филиал ада. Поворачиваюсь и опираюсь на нее спиной. Меня заливает адреналином так, что подкашиваются ноги, и я начинаю сползать вниз.
Там единственный в Центре биопрограммер, которым можно убить, точнее «подвергнуть эвтаназии», как это называется во всех официальных бумагах, включая приговор.
Я дважды оказывался под этим прибором. Впервые через месяц после суда, когда Жанна де Вилетт еще вовсю строчила апелляции, а Литвинов с Ройтманом готовили экспертное заключение по поводу моей излечимости. Мадемуазель де Вилетт мне рекомендовали как восходящую звезду адвокатуры Кратоса, примерно через неделю после ареста. Мне, впрочем, было все равно: я готовился достойно умереть, а не заниматься крючкотворством. Я сказал ей, что собираюсь отказаться от защиты.
Она покачала головой.
— Не имеете права, если по делу возможен смертный приговор, профессиональный адвокат должен быть по закону. Откажитесь от частного — дадут государственного. Не советую.
Мне понравилось, что она сказала «смертный приговор», а не «эвтаназия».
— Я не смогу оплатить ваши услуги, — заметил я.
— Не беспокойтесь об этом, — сказала она. — На Тессе достаточно людей, которые вам сочувствуют.
Я пожал плечами.
— Хорошо, вы наняты.
Тогда же я впервые увидел Алексея Тихоновича Литвинова. Он пришел ко мне со стандартным предложением психолога Центра немедленно начать лечение хотя бы потому, что последнее зачастую занимает меньше времени, чем ожидание суда.
— Это не мой случай, — заметил я.
— Скорее всего, вы правы, — сказал он. — Но, если мы еще до суда подготовим экспертное заключение — это может повлиять на приговор.