— Не в моем случае, — улыбнулся я.
Старик произвел на меня приятное впечатление, но позволять залезть к себе в душу в обмен на призрачную надежду избежать смерти, я не собирался.
— Извините, я не нуждаюсь в ваших услугах, — добавил я.
Евгения Львовича я увидел уже после приговора, и теперь мое слово ничего не значило. Господа психологи насели на меня так плотно, что кажется, что я и спал под биопрограммером, а контактное кольцо (вариант допросного) не снимал вовсе. Биопрограммеров здесь два: первый ничем не отличается от приборов в других корпусах, такая же комната, напоминающая процедурный кабинет в больнице, сиреневая плитка, стол, похожий на операционный. И второй в противоположной части блока «F», в вечно запертом помещении. Отличается он единственной деталью: вместо одной из стен комнаты с пола до потолка поднимается бронированное стекло управляемой прозрачности. Там, за стеклом, помещение для свидетелей, допущенных полюбоваться на чужую смерть.
Пока это был первый биопрограммер.
Я довольное быстро понял, что они начали лечение. И на прямой вопрос получил прямой ответ:
— Конечно, чтобы понять, излечима ли болезнь, надо начать ее лечить и посмотреть на результат, — улыбнулся Алексей Тихонович.
— Ну и как? — спросил я.
— Мы напишем хорошее заключение, — сказал Ройтман.
Они расхолаживали меня, я боялся утратить стойкость перед лицом смерти, обретя даже призрачную надежду. Мне хотелось наорать на обоих. Но это было какое-то абстрактное желание: надо бы, да зачем. Похоже, мою агрессивность уже эффективно снизили до нуля.
— Это бесполезно, — только и сказал я. — Зря теряете время. Меня все равно убьют.
— Мы попытаемся вас отстоять.
Я пожал плечами.
— Вы действительно считаете, что меня есть от чего лечить?
Алексей Тихонович развел руками.
— Ну, уж, если речь идет об эвтаназии, молодой человек! По поводу необходимости лечения — нет никаких сомнений.
В тот день за мной зашел Ройтман. Впрочем, это слишком по-светски звучит «зашел за мной». Моя одиночка была всегда заперта, еда доставлялась в камеру. Если надо было общаться с психологами или адвокатом, мне приказывали подойти к двери, повернуться и сложить руки за спиной так, чтобы браслеты наручников соприкоснулись. Ими через перстень связи управлял один из тюремщиков, и браслеты срастались намертво. Он же контролировал операцию. Так что пять метров по коридору до биопрограммера мы проходили компанией из шести человек: я, два психолога и три охранника. Учитывая эффективную работу вышеупомянутого прибора по снижению агрессивности, это откровенно смешило. Для меня даже резкое слово сказать было проблемой, не то, что оказать какое-либо сопротивление.
Минимального смягчения режима в виде уменьшения количества охраны (не отсутствия наручников) Ройтману и Литвинову удалось добиться для меня только шесть лет спустя.
— Наша пенитенциарная система представляет собой компромисс между тессианской методикой лечения преступников и традиционным желанием наказывать. Компромисс иногда абсурдный, — бывало рассуждал Ройтман.
Итак, в тот день Евгений Львович с тюремщиками ждал меня у дверей моей камеры (которую упорно называл «комнатой», спасибо, что не «палатой»). И мы повернули налево, а не направо, как обычно.
Я вопросительно посмотрел на Ройтмана.
— Вам предстоит одна довольно неприятная, но не опасная процедура, — сказал он.
В конце коридора нас ждала Жанна, что меня отнюдь не успокоило.
— Что происходит? — спросил я ее.
— Все в порядке. Это не казнь, — сказала она.
И меня залило адреналином. Ну, конечно «эвтаназия»!
— Это не эвтаназия, — шепнул Ройтман. — Успокойтесь! Еще апелляции не прошли. Все в порядке. Если это не дай Бог случится, вас предупредят, по крайней мере, за трое суток.
И тогда перед нами отъехала дверь, открыв излучатель биопрограммера, стол, похожий на операционный, и стеклянную противоположную стену, подернутую непрозрачной дымкой. Ройтман слегка подтолкнул меня за локоть.
— Заходите, Анри!
Возле биопрограммера возился мужчина средних лет и невыразительной внешности. Про себя я тут же назвал его палачом, хотя официально он наверняка мирно назывался «биопрограммистом».
— Месье Вальдо, мы должны настроить прибор. Чтобы в ходе эвтаназии не было осложнений, вам придется пережить несколько неприятных мгновений. Больно быть не должно, по крайней мере, я постараюсь, чтобы не было. Потеряете сознание на несколько секунд.
— Я подам протест, — сказала Жанна. — Дважды не казнят.