Близится вечер. Рыжее солнце клонится к закату, тепло, легкий ветер шевелит волосы.
Кратос…
Дом. Родина. Как ты меня примешь? Как ты примешь всех нас? Как ты примешь обреченных, вернувшихся к тебе?
Больше всего я боюсь, что нас засадят в карантин, и я ничего не успею сделать. Я бы на месте Страдина поступил именно так. Мы явились с зараженной планеты. Хорошо, если ему хватит выдержки сгоряча не спалить здание, где нас запрут.
— Сделайте заявление для прессы! — орет ближайший журналист.
— Я прошу немедленной аудиенции у императора, — говорю я. — У меня есть для него информация, которая слишком важна, чтобы медлить. Речь идет о судьбе империи.
— Что вам стало известно?
— Я скажу об этом только императору.
Интересно, чего он испугался, когда велел прекратить допрос?
На перстень связи упал репортаж о моем прибытии, я иду к дверям космопорта и одновременно смотрю на себя со стороны и слышу свой голос через Сеть. Рядом со мной Юля, Герман, Саша Прилепко, Анатоль. Следом идут остальные. Двери только разъехались в стороны, пропуская нас внутрь, а я уже просматриваю первую статью о нашей посадке, поражаясь оперативности журналистской братии.
Космопорт Кратоса построен добрых три сотни лет назад, когда корабли еще шумели, загрязняли воздух и доставляли прочие неприятности, так что до столицы от него километров сто. И никаких строений ближе, чем в пятнадцати километрах, кроме оборудованных мест для посадки гравипланов и вертолетов, центра управления и самого здания космопорта — только лес и поля.
Перед выходом из здания всегда многолюдно, огромная площадь заполнена воздушным и наземным транспортом. Но сегодня она напоминает море в наивысшей точке прилива или реку, вышедшую из берегов.
Я шагнул на тротуар перед площадью и едва подавил в себе желание тут же остановиться. На каждом втором гравиплане — феникс, возрождающийся из пепла. Нас ждут.
От ближайшего гравиплана отделились двое, одетые столь строго и серо, что у меня не возникло ни малейшего сомнения в наименовании ведомства, которому они имеют честь служить.
— Господин Данин?
Я кивнул.
— Вы пойдете с нами.
Мне на кольцо упали документы, подтверждающие их полномочия сотрудников Службы Безопасности Кратоса. Ордера на арест послание не содержало, однако я сказал:
— Да, конечно.
Обернулся к своим людям и через устройство связи попросил не сопротивляться. Они усмехались горько и разочарованно. Да, я понимаю. Из тюрьмы в тюрьму, только семь дней свободы.
— Ждите! — приказал я.
Ждите! Верьте! Надейтесь! Мы еще успеем стать изгоями без права обжалования приговора.
Улыбнулся Юле, кивнул Герману и Саше.
— Все в порядке.
Открылась дверь гравиплана, первым вошел один из службистов, я последовал за ним, сиденье почти не прогнулось подо мной — аскетическая традиция военного ведомства. Рука коснулась грубоватого черного дерматина. Второй службист сел рядом и захлопнул дверь.
— Куда летим? — насмешливо спросил я, когда мы оторвались от земли.
Они выдержали долгую паузу. Вряд ли с садистской целью. Скорее получали информацию через устройства связи.
— Государь согласился принять вас, — наконец сказал службист справа от меня.
Я вознес короткую молитву. Слава Богу! Первый раунд моей сумасшедшей игры ва-банк я выиграл.
Император Владимир Страдин предпочитает давать аудиенции в кабинете с массивным дубовым столом, старинными креслами, позолотой на стенах и знаменем империи. По-моему, традиция отвратительная. Я чувствую себя не в своей тарелке и с тоской вспоминаю Анастасию Павловну, принимавшую визитеров в саду и вершившую государственные дела во время прогулки.
Страдин одет скромно, без шитья, золота и прочих украшений, что откровенно контрастирует с роскошной обстановкой кабинета. Император прям, спокоен, только руки, сжатые в кулаки, лежат на столе. Я никогда не понимал, что он за человек, искренен или играет. Лицо самое обычное, вытянутое, с длинным носом, тонкими губами, маленькими, глубоко посаженными глазками — тысячи таких лиц. Не красив, не некрасив. И всегда спокоен, и уравновешен, как транспортный корабль под охраной флота. Наверное, это хорошо для императора, но я не вижу, кто он на самом деле, что думает, чего хочет. Где та искра внутри него, что зовется душой? Она у него есть?