Мир мигнул, исчезнув и появившись вновь. Я стою в комнате Юли. И она поднимается мне навстречу. Рядом с нею, на одной кровати, сидит Алиса. Вскидывает глаза на меня. В них не столько удивление, сколько надежда.
Здесь не принято говорить «камера», скорее уж «келья». Комната маленькая, но обставлена вполне прилично, хотя и скромно. Изначально, она, скорее всего, была рассчитана на одного человека. Вторую кровать притащили в связи с карантином. На большее уплотнение не пошли, не проклятые метаморфы. Кроме того, присутствует стол, небольшой шкаф и тонкий и слегка вогнутый экран стереотелевизора. У заключенных отбирают устройства связи, и они не могут смотреть телепрограммы без этого старомодного устройства.
— Даня? — неуверенно спрашивает Юля.
— Я сильно изменился? — усмехаюсь я.
— Трудно поверить в то, что человек может вывалиться из стены, даже если видишь это собственными глазами.
Я киваю, поворачиваюсь к Алисе:
— Здравствуйте, госпожа Штефански.
Она с достоинством кивает:
— Здравствуй, Даня. Поможешь нам покинуть это помещение?
— Вам тоже?
— И мне, и Юле, и Артуру.
— Он тоже посвящен в тайну?
— В ее часть. Но и этого может быть достаточно.
— Ну, что ж. Рассказывайте!
— Не здесь, — говорит Юля. — Мы не можем терять время.
— Ну, хорошо. Но, надеюсь, на свободе вы со мной поделитесь.
— Конечно, — улыбается Алиса.
— Тогда дайте мне руки.
Не то, чтобы я любопытен, но информация — это власть и безопасность. Не то, чтобы я так наивен, чтобы верить обещаниям, но у меня есть, чем убедить Юлю быть откровенной.
Нас окружает белое пламя и заключает в сферу. Две концентрические серебряные сферы: одна вокруг моего сердца, и вторая — вовне.
Я делаю шаг в соседнюю камеру, навстречу Саше и Артуру.
Мир исчезает и возникает вновь. Внешняя сфера раскалывается и сияние гаснет. Прямо передо мной стоит Артур и смотрит с удивлением и ужасом, ему еще не доводилось быть свидетелем подобных вещей. Саша спокойнее, но и он потрясен.
— Идите ко мне, — говорю я. — Ближе. Пора убираться отсюда, и побыстрее.
— Ты сможешь нас вывести? — спрашивает Артур.
— Смогу.
— Я бы хотел остаться, — замечает Саша. — У меня появился шанс, наконец, вернуть легальный статус, и я хочу им воспользоваться, несмотря на цену, которую придется платить.
— Сожалею. Тогда властям станет известно о побеге и существовании некой тайны, — ответил я. — Этого нельзя допустить.
— Ладно, — он кивнул.
— Что-нибудь придумаем, — сказал я, не беспокойся.
Серебряное сияние окружило нас и бросило за стену здания. Я поднялся на ноги, огляделся. Патрулей не было.
— К стене, быстро! — крикнул я моим спутникам.
Мы прижались к внешней стене Центра, и белое сияние вошло в нее и утянуло нас за собой. Мы были на свободе.
Криминалитет Кратоса Юля знала не хуже, чем Скита, так что к вечеру у всех четверых уже были ложные личности. Алисия Штефански стала Анной Фроловой, Юля — Ольгой Бельской, Саша Прилепко — Александром Павленко, а Артур — Антоном Бельским. Потом я посоветовал им снять квартиры неподалеку от университетского городка: место тихое, недорогое и недалеко от меня. Юля посмотрела обиженно.
— Нет, — объяснил я. — Я не могу поселить вас у себя. У меня Анатоль ван Линнер, он попросил помощи, у него был приступ Т-синдрома. Не стоит посвящать его в это дело.
Юля кивнула, но, по-моему, не поверила. И, честно говоря, была права. Дело не в Анатоле. Нет, просто я ждал возвращения цертиса.
Анатоль встретил меня в дверях. Он проснулся около полудня и давно собирался уходить, но все надеялся дождаться меня. Я предложил ему вина, но он отказался.
— Если можно, лучше чаю. От вина мне хуже.
— Можно, — сказал я.
Попивая чай, я смотрел на него и думал о своих изысканиях в истории Т-синдрома. Я не нашел ни одного случая выздоровления. Череда смертей, не больше года жизни от заражения до исчезновения. И этот молодой человек, который кажется скорее усталым, чем больным, наверняка обречен. Как и я. Как и все мы.
— Ты давно заразился? — спросил я. — Сколько точно?
— Одиннадцать месяцев. Одиннадцать с половиной. Хочешь понять, когда я умру?
— Скорее, когда я умру, — усмехнулся я. — Но, ты знаешь, большинство болезней когда-то считались неизлечимыми.
— У меня слишком мало времени. Это шестой приступ. Больше восьми никто не выдерживает. Шесть — уже очень много. Ты меня вытащил, еще немного — и должна была начаться дезинтеграция.
— Ты это видел своими глазами?