Она вздохнула.
— Понимаю, договорились.
И вот теперь я сижу и жду предстоящего свидания с Евгением Львовичем.
Лететь недалеко. Полчаса от Кириополя.
Дверь открывается, нас вызывают в коридор, где уже ждут двое тюремщиков. Если свести мне руки за спиной так, чтобы браслеты соприкоснулись, между ними протянется короткий полупрозрачный шнур, который не в состоянии разорвать ни один человек на свете. Знания об этом у меня теоретические, меня не считают опасным, так что руки свободны.
— Пойдемте, Леонид Аркадьевич, — говорит один из караульных.
Мы поднимаемся наверх, на крышу тюрьмы, двери тают перед нами по сигналу с перстня связи одного из охранников. И мы с Жанной и тюремщиками входим в шлюз. Двери за нашими спинами появляются вновь, и только тогда исчезает дверь перед нами, и мы выходим на посадочную площадку, обнесенную по периметру вогнутым стеклянным забором — высота метров пять. Хрупкость этого сооружения обманчива не менее чем свобода моих рук: стекло бронированное.
Нас уже ждет гравиплан.
— Добро пожаловать, Леонид Аркадьевич, — приглашает тюремщик.
Я заставляю себя не реагировать на издевательский тон. За полгода в заключении я привык упражняться в смирении.
Оказываюсь на сиденье между двумя охранниками, впереди, рядом с пилотом, садится Жанна.
Под нами проплывают красные крыши пригородов Кириополя, шумит лес, накрапывает первый осенний дождь. У меня захватывает дух, и голова кружится как от отравления кислородом. Полгода я не видел такого простора, такого неба, такого солнца над головой.
Эта радость мне на полчаса. Говорят, в Центре легче, чем в тюрьме. Просторнее, камеры не запираются, можно свободно общаться и ходить без конвоя в пределах блока.
Мы снижаемся к белому прямоугольнику Центра. Ни одного окна наружу, все — во внутренний двор. Он довольно большой и разделен на несколько секторов. Ветер шевелит листву деревьев, умытую дождем.
Мне бы только дожить до весны, думаю я. Только вдохнуть запах земли, воскресшей после зимних холодов и ненастья. Только дожить…
Приземляемся на крышу Центра, и мне приказывают выйти.
Нас уже ждут.
Меня передают охране Центра. Сцена напоминает обмен военнопленными на государственной границе в каком-нибудь старинном фильме.
— Встаньте сюда, Леонид Аркадьевич, руки в стороны, — приказывает толстый охранник с бульдожьим лицом.
Я встаю в позу распятого Христа, и он проводит мне по бокам пластиной детектора.
— Повернитесь!
Поворачиваюсь, и процедура повторяются.
То же самое проделывают с Жанной, она улыбается, кивает мне: «Все в порядке».
Проходим через шлюз.
Спускаемся вниз в длинный коридор.
Еще один шлюз с обыском.
— Три линии обороны! Мышь не проскочит.
— Вы собираетесь бежать? — строго спрашивает Жанна.
— А что это выход, — усмехаюсь я.
Плохой, конечно, выход. Скрываться от властей, и полностью потерять надежду на возвращение имущества, положения в обществе и доброго имени. Но все же это шанс остаться собой. После первого же сеанса биопрограммирования мне не захочется отсюда уходить.
— Это не выход, — четко разделяя слова, говорит Жанна.
У выхода из шлюза нас ждет Евгений Львович Ройтман.
— Доброе утро, Леонид Аркадьевич! Доброе утро, мадемуазель де Вилетт!
У него характерный тессианский выговор. Насчет доброты утра можно поспорить.
Кивает охранникам.
Мы поворачиваем направо, идем по коридору мимо разноцветных металлических дверей с различными буквами. Останавливаемся возле белой с литерой «А». Она тает перед нами, и мы попадаем в очередной шлюз. Их количество начинает меня смешить. За шлюзом еще один коридор.
— Леонид Аркадьевич, вам сюда, — говорит Ройтман.
Открывает дверь в комнату, напоминающую медицинскую лабораторию.
— Заходите!
Светло-бежевый пластик на стенах, в центре — нечто похожее на операционный стол. В груди холодеет. Камера для биопрограммирования.
Он касается рукой стола.
— Камзол снимайте и ложитесь!
Я медлю. Меня охватывает паника. Кричать? Умолять не делать этого? Пытаться вырваться? Глупо и бесполезно.
Ройтман выжидающе смотрит на меня, наконец, строго спрашивает:
— Мне вызвать охрану?
Охрана осталась за дверью.
— Лео, это штатная процедура, — говорит Жанна.
Я скидываю камзол, вешаю на стул у стены.