После восьми надо быть в своей комнате. Если вас обнаружат за ее пределами — больших неприятностей на первый раз не будет, но в дальнейшем лучше не нарываться, на часы посматривайте, их здесь много. В наказание комнату могут круглые сутки оставлять запертой и так до недели. Практически одиночка. Здесь это переносится очень тяжело. Если вы мне понадобитесь, я вас найду по сигналу браслета. Я понадоблюсь — заходите ко мне в кабинет, я вам покажу.
Обед не вызвал нареканий ни у Жанны, ни у меня, почти то же самое, что в Изоляторе, не слишком вкусно, но вполне съедобно.
Мы с ней поцеловались на прощание, и она обещала навестить меня через пару дней (Жанна готовила апелляцию).
Потом мне позволили связаться с семьей по очередному ископаемому устройству. С трубкой, в которую надо говорить. Неужели эта штука способна дозвониться до перстня связи?
Способна.
Я сказал, где я, и что все в порядке.
И остался наедине с Евгением Львовичем.
— Нам надо поговорить, — сказал он. — Пойдемте.
Он привел меня в свой кабинет (через три двери от моей камеры и немногим больше по размеру) и запер дверь.
Предложил сесть и попытался начать душеспасительную беседу.
— Неужели вы не понимаете, что дело сфабриковано с начала и до конца? — угрюмо спросил я.
— Неужели совсем без греха? — улыбнулся психолог.
Молчу, глядя на ненавистные браслеты. Говорят, потом, когда их снимают, кожа слезает чулком.
— Поверьте, в моей практике было много разных случаев, даже пара реабилитаций, — сказал он. — Но ни разу не было такого, чтобы нам с пациентом было нечем заняться. Примите то, что с вами произошло, как дар судьбы и воспользуйтесь случаем стать лучше.
Я приподнял брови.
— Может быть, и благодарность императору послать?
— Не помешает, — серьезно сказал он.
Я слишком боюсь остаться беззащитным, уничтожив всех демонов своей души. Этого и добивается Страдин — вырвать у меня зубы, чтобы я стал не опаснее растения. Кем я буду после того, как выйду отсюда? Раздам имущество? Запишусь в Красный Крест и уеду помогать голодным? Стану странствующим проповедником? Нет, уж, увольте! Пока у меня в жизни другие планы.
— Евгений Львович, а это правда, что все психологи Центра сами проходят курс психологической помощи?
— Правда. Нам же доверяют человеческие души, — он улыбнулся. — Ничего страшного в этом нет. Я понимаю, что вы боитесь остаться беззащитным, лишившись жесткости и агрессивности. Это не так. Выйдя отсюда, вы сможете снова управлять вашими бизнесом, не беспокойтесь.
Что от него осталось? Все отобрали и распродали!
Даниил Андреевич Данин
Исчезновение
— Даня, мне очень плохо, ну ответь же!
Это Анатоль.
— Да, я на связи, — передаю я, с трудом отгоняя остатки сна.
— У меня приступ. Ты сможешь приехать?
Хочется сказать «у меня тоже», но я просто прошу его скинуть адрес. Это недалеко.
— Минут через десять буду.
Раннее утро. Высоко в небе стоят подкрашенные розовым облака. Холодно. Гравилет парит в прозрачном воздухе так, что движение почти незаметно, хотя я выставил предел скорости. Я слишком боюсь опоздать. Смогу ли я обмануть судьбу, объявленную мне в предутреннем сне, когда настойчивый зов Анатоля казался криком о помощи?
По дороге я связался с Сашей Прилепко, так что у двери Анатоля мы стоим вместе.
Он долго не открывает, наконец, замок щелкает, и дверь ползет от косяка. В прихожей никого нет, значит, открыл дистанционно, через устройство связи, и не вышел нас встречать. Плохой знак.
Он полулежит в кресле, кисть руки свешивается с подлокотника, пальцы слегка дрожат.
— Спасибо, что пришли, — с трудом говорит он.
Губы бледные, почти синие.
Я беру его за руку и вижу размытые красные волны, идущие от запястья к кончикам пальцев, словно следы от ожогов чем-то длинным и узким или ударов плетью, и эти красные полосы движутся, захватывая новые участки кожи и оставляя белыми и чистыми те, что остались позади. А над каждой такой волной движется такая же красная волна сияния.
Я отдергиваю руку: слишком ясно чувствую, что еще минута и эти волны перетекут на меня. Эта агония заразна, по крайней мере, для тех, у кого уже есть Т-синдром.