Камень откатился, я последовал за этим посланцем по коридору, старики выходили навстречу и предупреждали меня, чтобы я не споткнулся о шнур, тянувшийся от моего радио, а до восьми часов еще оставалось время: Джексон сидел за своим столом.
И ангел молвил:
— Отдай ему его деньги!
Джексон протянул мне конверт. Без обид, приятель, сказал он.
На улице ждал белый «мерседес-бенц», как будто на свадьбе. Я сел рядом с ангелом. Темные кудри его блестели недавним благословением.
— Очень рад знакомству, — сказал он. — По-видимому, нам предстоит путешествовать вместе, — сказал он. Господи! Это куда же? Тут я маленько струхнул.
Он сказал:
— Я — Оливье Лейбовиц, мы сегодня вместе отправляемся в Нью-Йорк.
Вы уж простите, думать я мог только об одном: мой брат ИМАЕТ его жену. Сказать ему? А что из этого выйдет? Вместо этого я сказал, что забыл свой стул. Надо вернуться за ним.
— В Нью-Йорке полно стульев, — возразил он. — Я куплю вам на базаре на 3-й улице.
В Международном Аэропорте Кингсфорд-Смит Оливье принял таблетку.
— И вам лучше принять, — посоветовал он. Дал мне коку и две таблетки. Я заглотал обе и вскоре обнаружил, что у меня и паспорт есть. Понятия не имел, что у меня есть паспорт и даже как он выглядит. Садясь в самолет, я думал об отце.
Я спросил Оливье, сколько часов лету до Америки.
Тринадцать часов до Лос-Анджелеса, сказал он. Боже благослови бедного милого покойного папашу! Он бы этого не перенес, кабы увидел Заторможенного Скелета на самолетном сиденье.
37
Всего два бара имелось в СоХо в ту пору. Один — «У Китти», а второй — «У Фанелли», и там Марлена с опухшими глазками разыскала меня через полчаса. Подошла к моему столику у дальней стены, легче мотылька, принесла два «Роллинг-Рокса» и один вкрадчиво поставила передо мной.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты даже не представляешь себе, как сильно!
Меня раздирали всякие чувства, и я не решился ответить.
Она скользнула на скамью напротив, поднесла бутылку к губам.
— А ты не сможешь меня любить, пока не узнаешь, во что я в тебя втянула.
Именно об этом я думал, поднимая пиво и отхлебывая из горла.
— Итак, — она аккуратно поставила бутылку на стол, — я тебе все расскажу.
Она умолка на миг.
— Знаешь, когда ты впервые меня увидел… в тех нелепых туфлях, от которых ты так возбудился…
— Туфли я возненавидел!
— Хорошо-хорошо, только не вздумай ненавидеть меня. Я этого не вынесу. И о Хью не волнуйся. Я позабочусь о Хью.
Я фыркнул, и все же ее слова меня тронули. До тех пор никто даже не врал мне, что о нем позаботится.
— Оливье подтвердил подлинность картины Дози Бойлана, — продолжала она. — Пока меня не было. Приехала в Австралию — а он уже все сделал. Господи, вот дурак! Бойлан — друг его клиента, и Оливье было неловко признать, что он ни уха ни рыла не смыслит в творчестве своего отца.
— Это знаменитая картина. В чем проблема?
— Будь он способен смотреть дальше своего носа, он бы знал, что Музей современного искусства отказался от нее. Выбросил на помойку.
— Я знаю, что это значит, крошка.
— Знаю, что ты знаешь, и ведь это дурной признак. Почему от нее отказались? Даже Оливье следовало бы призадуматься.
— Но ты сказала, что все в порядке. Это были чуть ли не твои первые слова: «По крайней мере, мистер Бойлан знает, что его Лейбовиц — подлинник».
— Ш-ш. Слушай. — Она взяла обе мои руки в свои и поднесла их к губам. — Слушай внимательно, Майкл! Я расскажу тебе всю правду.
— Его Лейбовиц — фальшивка? В этом все дело?
— Хочешь знать мое мнение? Это незаконченная послевоенная картина, которую Доминик и Оноре спрятали в ту ночь, когда старый козел откинул копыта.
— Блядь, Марлена!
— Ш-ш. Успокойся. Та картина стоила недорого, но они ее подправили. Датировали 1913 годом, и она превратилась в большую ценность. Музей современного искусства вцепился в нее, как только она появилась на рынке в 1956 году. Прямиком из наследия художника. Безукоризненное происхождение, полно репродукций. Но это подделка. Оноре, конечно же, знал в точности, как и что в ней подправлено. Ему для этого не требовался рентген. Вероятно, Доминик все проделала у него на глазах.
— Но ты же нашла в архивах заказ на краски? Ах, черт, ты сама напечатала эту квитанцию.
— Милый, милый, пожалуйста, не сердись на меня! Я же не преступница. Нам нужно было заполучить эту картину, а кто бы одолжил нам полтора миллиона долларов, который Бойлан просил за нее? Никто.