Когда в понедельник утром Оливье покинул меня, я взял карту и расстелил ее в комнате на ковре. Шею ломило, но ничего особенного. Я нарисовал поверх Бродвея Мэйн-стрит Бахус-Блата, Гисборн-роуд — поверх 34-й улицы, а призрак Лердердерг-стрит скрыл под собой Восьмую авеню.
То лучше становилось, то хуже. Наконец, я не мог уже смотреть на карту. Я пошел.
Выйти на Третью авеню и по ней. Таков был мой план. 22-я улица, 23-я и так далее. Сумею добраться до 55-й, точно, смогу. Сердце бьется под 200 ударов в минуту, огромный красный мускул ревет от напряжения, плевать. Вышел на 55-ю, но вход в здание преградил человек в коричневом костюме.
Я пошел обратно в центр. Следовал карте Бахуса и добрался до лавки Мясника рядом с Дуэйном Ридом и купил упаковку пластыря — ГРАБЕЖ НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ.
Оливье заявился наконец в клуб, ЛУЧШЕ ПОЗДНО ЧЕМ НИКОГДА, я вручил ему пластырь и велел наклеить на окно, чтобы я с улицы мог отличить его офис.
— Старина, — сказал он, — я наклею пластырь ровно в десять минут второго.
Мы уселись в баре, и Оливье сказал, что берет жизнь в свои руки.
— Возьми эту, — предложил он мне.
Теперь он готов развестись с Марленой.
Он осушил большую порцию джин-тоника и захрустел льдом. Суку это прикончит, сказал он. После развода ей уже не придется выступать экспертом и заставлять его подписывать сертификаты.
— И эту прими, — протянул он мне.
Я заметил, что вторая таблетка отличается цветом от первой.
— Нам не до эстетики, тут все эстественно, — возразил он.
Уже оседлал СВОЮ ЛОШАДКУ и пустился вскачь. Пусть возвращается в свое машбюро, в болото, из которого вылезла, и он принялся перечислять всякое ДЕРЬМО, которое растет на болотах, включая спирогиру.
К нам приблизился Жуйвенс.
— КРОВЬ НА ЕЕ СЕДЛЕ, — пропел Оливье, кто его знает, из какой песни. Жуйвенс подал знак бармену, и я сообразил, что Оливье сходит с ума.
На следующее утро я понял, что пора провести денек с братом. Это его долг — присматривать за мной. По прибытии я потребовал яичницу с сосисками. Он свои обязанности знает.
Марлена спала на матрасе на полу. Голые ноги высовывались из-под лоскутного одеяла. Я видел даже ее попку, Господи Боже, такую милую, поспешил отвернуться. ПО ПРИЧИНАМ, ИЗВЕСТНЫМ ТОЛЬКО ЕМУ ОДНОМУ, брат купил лист стекла и растирал на нем краски, собирая крошки шпателем.
Я спросил, почему бы ему не купить нормальных однофунтовых тюбиков.
Он послал меня к черту.
Очень мило. Я сел и стал смотреть, что он делает, пока он не предложил мне попробовать. Опять я потребовался в качестве ПРИСЛУГИ.
Вместо льняного масла он использовал нечто под названием АМБЕРТОЛ. Я с удовольствием продемонстрировал, как добиться маслянистой консистенции, которая ему требовалась. Цвет был очень приятный, но из брата, как всегда, полезла агрессия. Океаны желтизны, цвет Бога, бескрайний свет.
— Ну, — сказал он, — как поживает твой приятель доктор Геббельс?
— Кто?
— Оливье.
Я сообщил ему, что Оливье разведется с Марленой. Думал его порадовать. Может, удалось. Во всяком случае, я заметил, как Марлена завозилась в постели, но, кажется, не проснулась, по крайней мере, не произнесла ни слова.
45
Пыльный холст Доминик Бруссар так и стоял лицом к стене, а если между нами с Марленой сохранялось какое напряжение, то — весьма приятного свойства.
Но у моей крошки был от меня секрет: как она сумела уменьшить полотно? Был секрет и у меня: банки с красками, назначение которых я не желал ей объяснять. Оставил все пять загадок на виду, на покоцанной стойке между комнатой и кухней, и в двадцати футах от них делал зарисовки, сидя на деревянном ящике спиной к грязной улице. Чем это я занят? Я не говорил, а она не спрашивала. Мы только и делали, что улыбались друг другу, и пуще прежнего занимались любовью.
Потом она купила тренажер и установила его с такой же миной, с какой я трудился над красками и эскизами. Иногда я прерывал свой таинственный труд, чтобы нарисовать чудные тонкие руки, натянувшиеся мышцы шеи. Она потела от упражнений, однако на этих рисунках, которые я все еще храню, кажется, будто на ее коже блестит не пот — мое вожделение.
1981 год на дворе и единственное правило: НЕ ВПУСКАЙ В ДОМ НЕЗНАКОМЫХ ЛЮДЕЙ. Но как-то поздним снежным утром прозвенел звонок, я нажал на кнопку домофона и распахнул нашу дверь навстречу судьбе. Иначе пришлось бы спускаться на пять этажей, ради мало интересовавшего меня курьера.
Так я нечаянно впустил в дом окаянного детектива Амберстрита.