— Лучше было бы удостовериться в этом! — обрезал его холодный голос д'Антрэга. — Ударьте еще раз!
Но крики юноши всполошили улицу. Окна открывались, застучали ставни, из окон высовывались люди. Люди звали охрану.
— Нет больше времени. Надо бежать. Здесь близко пост охраны у ворот Сен-Дени.
И они устремились по улице, занесенной белым снегом, похожие на мрачных ворон, таща за собой раненых, избегая освещенных мест. С неописуемым облегчением Жильдас понял, что он спасен, и с трудом поднялся, моля Бога, чтобы тяжесть его тела не унесла последнее дыхание жизни из этого большого тела человека, которого он хотел спасти. Ему хотелось заплакать, но он не смог этого сделать, он пытался молиться, но не находил слов. Стоя на коленях в снегу, он не чувствовал ни холода, ни даже своих ран. Он был настолько истощен, что ноги и руки отказывались повиноваться ему. Не было сил даже звать на помощь.
— Идем! — послышался какой-то голос. — Держитесь!
В это же мгновение показался всадник, соскочил рядом с юношей, стоявшим по-прежнему на коленях.
— Бог мой! — вскричал тот, увидев распростертое на снегу тело в мундире в лохмотьях от ударов. — Я прибыл слишком поздно. Он мертв?
— Я не знаю! Я не осмеливаюсь дотронуться до него.
— Ты прав! Нужна помощь.
И виконт Поль де Баррас взялся за колокол у ворот большого особняка, откуда раздавались звуки музыки, и одновременно закричал таким зычным голосом, что вмиг вокруг столпились с полдюжины буржуа в ночных колпаках, в накинутых прямо на ночные рубашки шубах и одеялах. Они толпились, кричали, не принося сколь-нибудь ощутимой помощи. Баррасу лишь удалось от них узнать, что группа людей убежала после того, как они попытались убить какого-то знатного дворянина и юношу, стоящего на коленях возле него.
— Ну да! — пробормотал Баррас себе под нос. — Когда кучер Лекульте сказал, что отвез его на улицу Клери к дому пятнадцать, то есть к этому разбойнику Бозиру, я имел основания сомневаться. К несчастью… А, вы все же явились!
Широкие ворота особняка открылись, показалась группа мужчин, женщин довольно странного вида и для этой эпохи, и для этого времени года. Под огромными меховыми шубами они все были одеты в греческие тоги и туники, изготовленные из самых лучших шелков Лиона. В этом доме жила супружеская пара художников. Это был знаменитый Лебрен и его не менее знаменитая супруга. Мадам Виже-Лебрен, любимая портретистка Марии-Антуанетты, одна из красивейших женщин королевского двора. В этот вечер супруги-художники давали одну из своих знаменитых «античных» ассамблей, во время которых все старались забыть милости XVIII века и прожить какое-то мгновение в Греции эпохи Перикла.
— Я не знаю, в кого вы играете! — вознегодовал Баррас, с недоумением разглядывавший эту группу. — Но будет лучше, если вы займетесь тем, что происходит у ваших ворот. Здесь убивают офицера королевской гвардии.
— Эй, кто там! — закричал Лебрен, обращаясь к веренице слуг, сопровождавших процессию с факелами. — Быстро носилки, одеяла. Перенесите раненых в дом! А вы все возвращайтесь домой! — обратился он к буржуа. Те не заставили себя упрашивать и поспешили к себе в тепло домов.
С бесконечными предосторожностями окровавленное тело Жиля было перенесено на носилках в ярко освещенную, украшенную цветами комнату, помогли дойти и ошеломленному Жильдасу. Баррас решительно и властно руководил всеми.
— Быстро идите за врачом! — приказал он.
— Я врач, — объявил молодой человек, мило украшенный цветами, появившийся из глубины салона в сопровождении юной девушки, чья слегка растрепанная прическа ясно говорила о типе разговора, который они там вели.
— Тогда вот работа для вас! — заявил Баррас.
Сорвав с себя венок из роз, молодой врач властно, без особых церемоний отодвинул столпившихся вокруг «афинян». Перед носилками стояла на коленях Виже-Лебрен и вытирала своим белоснежным платком грязь с бледного лица Жиля.
— Как он красив! — вздыхала она.
— Как же его жалко! — промолвила другая женщина. — Такой молодой! Он действительно мертв?
— Как я могу знать? — огрызнулся врач. — Позвольте мне хоть подойти!
— Бог мой! Я же его знаю! — воскликнуло прелестное юное создание, задрапированное в тяжелый белый шелк, застегнутый крупным изумрудом.
Аглая де Гунольштейн подошла к Жильдасу, которого ввели в странную столовую, где вместо привычных столов стояли ряды кроватей, расположенных, как спицы в колесе. Она усадила его к огню. Слуга снял с него мокрую разорванную блузу. Лебрен налил ему стакан вина.