Немного успокоенная, молодая женщина пошла домой; религия не имела для нее большого значения: у Терезы был свой бог, совершенно земной, и она ему преданно служила.
Именно во имя этого псевдосупружеского бога она взяла с Турнемина слово не выходить из дома до тех пор, пока Пьер-Огюстен сам не откроет ему дверь.
— Будьте уверены, он не задержит вас слишком долго. Он прекрасно информирован и отпустит вас, как только это станет для вас безопасно. А до тех пор глупо испортить то, что так хорошо началось. Помните о шпионах графа Прованского!
— Не только глупо, но и нелепо и даже преступно было бы так отплатить ему и вам за гостеприимство. Не беспокойтесь, я даю слово.
Обещание далось Турнемину с большим трудом, он сгорал от нетерпения отомстить своему врагу принцу и освободить Жюдит. Но среди многочисленных недостатков нашего героя не было неблагодарности, он знал, какая опасность грозит и Бомарше, и его близким, если только мосье узнает, что Турнемин жив.
Волей-неволей, но Жиль подчинился, и так начался новый период его жизни, когда радость и покой дня сменялся кошмаром ночи. Тень Жюдит преследовала его во сне: то он видел ее плачущей и бьющейся в руках демонов с лицами графа и его астролога, то, наоборот, ему казалось, что Жюдит снова с ним: она обвивала его своими волосами, он чувствовал ее нежную кожу, ощущал биение ее сердца под своими губами, видел, как она открывается навстречу его ласкам… И снова огромные ручищи отнимали у него жену, страшные пальцы, как огромные слизняки, извивались по ее груди, животу, терзали ее шелковое тело и бросали ее в бесконечную пропасть, и она падала, падала, падала…
В ужасе Жиль просыпался, но вместо страшных чудовищ над ним склонялось обеспокоенное лицо Понго. Верный индеец тряс его за плечо, стараясь разбудить.
— Ты кончишь болезнью, — говорил он и отправлялся за целебным отваром, который специально для него готовила Тереза. Иногда Понго добавлял в отвар немного мака, и тогда Жиль засыпал глубоко и спокойно.
Так Турнемин проводил ночи, но дни его были значительно приятней, ведь он жил у Бомарше…
Во Франции мало было людей настолько известных, насколько и униженных, как знаменитый отец Фигаро. В чем только злопыхатели и завистники не обвиняли его! Они называли его вором, бандитом, алчным хищником, взяточником, исчадьем ада, изменником. Ведь во Франции любят только тех, кто ни над кем не возвышается.
А Жиль увидел человека почти вдвое старше себя, но который, несмотря на возраст, сохраняет молодость и привлекательность; человека, чья глухота не мешала ему слышать чужую скорбь; человека, чьи интересы простирались от повстанцев Америки до протестантов Франции; человека, боровшегося за проведение водопровода в Париже и за покорение воздушного пространства человечеством, любившего женщин, легкую роскошную жизнь, деньги… и умевшего все это совместить в своей душе.
Жиль подружился с Терезой, бесконечно восхищаясь этой маленькой стойкой женщиной. Весь дом держался на ней, все в нем сверкало чистотой и порядком: белье было белоснежным, полы натерты, столовое серебро блестело, мебель сияла, все дышало крепким здоровьем, благоухало пчелиным воском. Ухоженный сад с подметенными дорожками и ровными газонами радовал глаз, а цветы на клумбах были такими же яркими и веселыми, как шелковые занавески на окнах.
Но именно на кухне в полной мере раскрывался талант Терезы. Бомарше был гурман, любил покушать, а Тереза умела его накормить. Прекрасная кухарка, она никому не доверяла покупку продуктов, каждое утро в одно и то же время скромно, но опрятно одетая, она отправлялась на рынок в сопровождении одного или двух лакеев с большими корзинами в руках, а иногда, если ожидались гости, то и с небольшой тележкой.
Когда она возвращалась с рынка, подвал ее дома превращался во дворец дамы Тартин. Бесподобные ароматы заполняли лестницу и проникали в комнаты.
Но хозяйственные заботы не мешали ей быть всегда красиво одетой, хорошо причесанной, по вечерам она любила играть на арфе. Милая, веселая, заботливая и элегантная, она была идеальной подругой для великого Бомарше.
По настоянию Терезы для беглецов сшили новую одежду, ведь весь их гардероб остался в Бастилии. За это Жиль был ей особенно признателен.
Он привязался и к маленькой Эжени, ребенку, которого Тереза подарила своему любовнику девять лет тому назад. Веселая, как отец, и обаятельная, как мать, она скрашивала беглецам вынужденное заключение. Но ей их представили уже под вымышленными именами.