Жиль не смог скрыть гнева, смешанного со стыдом. Его бретонская кровь закипела, противясь унижению, выпавшему на долю этих принцев, самых достойных, которых когда-либо знала Бретань.
Но судебное заседание уже началось. Председатель д'Алигр занял свое место и приказал начать последний допрос обвиняемых.
Посередине зала поставили низкую скамью из неотесанного дерева, на ней должны были сидеть вызываемые преступники. Эта скамья уже была признаком позора и осуждения, для многих от нее начиналась дорога на эшафот. Ее называли «селеттой».
Первым вызвали секретаря-любовника госпожи де Ла Мотт, негодяя Рето де Виллета, Турнемин не раз сталкивался с ним и давно уже сложил о нем свое мнение. Всегда элегантно одетый, он и сейчас не изменил себе: аккуратный, лживый, бесчестный и изворотливый, он пытается очаровать судей и публику изысканными манерами. Хотя все фальшивые письма королевы вышли из-под пера этого фальсификатора, он согласился признать лишь то, от чего он уже никак не мог отвертеться. Он признал, что написал на контракте о покупке колье слово «Одобряю» и поставил подпись «Мария-Антуанетта». Потом он начал длинно и бессвязно обвинять кардинала и заливаться слезами раскаяния…
— Если этот мерзавец не будет повешен или приговорен к галерам, я его убью собственными руками! — гремел Турнемин.
— И не мечтайте! — оборвал его Пьер-Огюстен. — Он получит по заслугам. Автор фальшивых писем королевы достоин… Но тихо! Вот и героиня!
Действительно, следом за Рето появилась Жанна де Ла Мотт, и по залу пробежал легкий шепот.
Одетая с большой элегантностью в платье из серо-белого сатина с черной бархатной оторочкой, в короткой муслиновой накидке, обшитой прекрасными кружевами, и с поясом, расшитым бисером, она несомненно затмевала своей красотой многих присутствующих дам. На голове у нее была большая черная бархатная шляпа, украшенная черными кружевами и бантами, ее темные волосы, искусно уложенные и припудренные, поднимались в высокой модной прическе.
Эта женщина настолько была похожа на Жюдит, что у Турнемина сжалось сердце. Он закрыл глаза и старался больше не смотреть на нее. Войдя в зал, Жанна громким голосом объявила, что маскарад был устроен, чтобы разоблачить плутовство кардинала. На вопрос аббата Сегье, одного из судебных советников, чем она может доказать свои слова, графиня с редким бесстыдством отвечала, что могла бы показать и письма и записки, подтверждающие интимную связь королевы и кардинала, но теперь это невозможно, так как кардинал в момент ареста через своего секретаря уничтожил содержимое некоей шкатулки, хранившейся в его кабинете. Допрос длился долго, наглое поведение Жанны явно не нравилось публике, и, когда ее увели, все вздохнули с облегчением.
Уходя, она гневно крикнула, что судебные исполнители поспешили принести для нее «селетту» и вместо Рогана усадили на нее Валуа.
— Эта женщина осуждена заранее, — прокомментировал Бомарше, пожав плечами. — Спасти ее невозможно, и, думаю, прокурор потребует ее головы.
— Конечно, но вряд ли это будет лучшим решением. Среди врагов королевы обязательно найдутся такие, кто постарается сделать из графини невинную жертву. А, вот и кардинал!
После графини ввели кардинала. Он был одет в длинную сутану фиолетового цвета — цвет траура для кардиналов, о его сане напоминала только маленькая красная шапочка, красные, в тон с ней, чулки и красная опушка фиолетовой накидки. На груди, на золотой цепочке, сверкал изумительной работы епископский крест. Кардинал был бледен, черты лица искажены страданием. Несмотря на видимую слабость, он дважды отказывался сесть в специально для него принесенное кресло и только на третий раз, когда силы почти отказали ему, в изнеможении опустился на мягкие подушки. Публика смотрела на него с сочувствием и симпатией.
Тихим и спокойным голосом он с готовностью отвечал на все вопросы, откровенно сознаваясь в своем преступном легковерии.
— Я был ослеплен, — сказал Роган печально, — верой в то, что удостоился наконец благодарности королевы…
Лучше он не мог бы сказать. Все судьи в едином порыве встали, приветствуя его, и кардинал медленно и печально удалился в глубокой тишине.
Но это была не тишина осуждения, как в случае с Жанной де Ла Мотт, а тишина сочувствия и уважения к чужому несчастью.
— Надеюсь, королева не приговорила его к смерти, это было бы слишком большой ошибкой, — продолжал комментировать события Бомарше. — Хотя, конечно, оскорбление королевского Величества требует сурового наказания…