Судно боролось с огромными волнами: на их гладких валах вскипала белая пена, в ней то и дело скрывались бушприт корабля и фигура кречета, расправившего крылья; босые матросы на реях демонстрировали чудеса акробатики, пытаясь убрать паруса.
Жиль подставил лицо яростному ветру, радуясь тому, как под его порывами разлетаются черные мысли, - он всегда искал бури и наслаждался ею с беззаботностью юности. Парусник совсем затерялся в безбрежном океане: громадные волны, подхлестываемые ураганом, обрушивали на него потоки пены, грозя поглотить хрупкое судно. Жиля это ничуть не страшило. Он не обращал внимания на бушующее море, потому что не сомневался: "Кречет" выстоит.
Да и капитан Малавуан был на посту: его зычные команды перекрывали рев волн и вой ветра.
Широко расставив огромные ножищи, старый морской волк с посиневшими губами кричал в рупор - казалось, он повелевал разгулявшейся стихией, как рыжеволосый бог Нептун.
Жиль с трудом добрался до мостика. Капитан встретил его широкой довольной улыбкой: несомненно, моряк был уверен в судне, и такая переделка доставляла ему не меньшее удовольствие, чем самому Турнемину.
- Мы вошли в зону урагана. Ну и шквал был!
Теперь-то мы в самом центре, вот и стало тише.
Жаль, время теряем: ветер сносит нас с курса.
- Нам некуда спешить, капитан. Лишь бы женщины выдержали.
- Они же бретонки, сударь. Настоящие дочери моря. Что касается парижанки, я ей дал столько опиума, что она не проснется, даже если потолок рухнет ей на голову. Впрочем, скоро все утихнет.
- Как скоро, по-вашему?
Малавуан пожал плечами.
- Самое позднее, завтра утром. В тропиках бури очень свирепы, но проносятся быстро.
И действительно, перед рассветом ветер прекратился, волны улеглись, а когда первые лучи солнца осветили просторы Атлантики, люди увидели блестящую голубовато-сизую гладь бескрайнего моря. Бриз дул так слабо, что на развернутых парусах "Кречет" едва продвигался вперед.
Когда совсем рассвело, с парусника заметили судно, приближавшееся к нему с наветренной стороны по левому борту; капитан Малавуан разглядывал его в подзорную трубу.
- Итальянская бригантина, но что за снасти... - проворчал он. - Бьюсь об заклад, она побывала на английской верфи. А идет, между прочим, под испанским флагом.
Жиль тоже наблюдал появившийся корабль в подзорную трубу, потом нахмурился и с отвращением поморщился.
- Чувствуете запах? Я бы даже сказал смрад, он явно оттуда.
И правда, через несколько минут мерзкое зловоние вытеснило морскую свежесть; чем жарче становилось, тем сильнее чувствовалась вонь. От густой смеси пота и человеческих испражнений к горлу подкатывала тошнота.
Малавуан сокрушенно пожал плечами.
- Невольничье судно, месье, вероятно, направляется во Флориду, Сен-Огюстен или в Фернандину. После нескольких рейсов из Африки в Америку чисть не чисть эту плавучую преисподнюю, от вони не избавишься. Что же удивляться, в трюм такого судна - да разве оно одно - шкипер может засунуть, особенно если он жадный, до пяти-шести сотен негров. Как сельди в бочке.
А этот корабль почти пришел на место. Он уже насквозь пропитался смрадом.
- Пять-шесть сотен, вы говорите? - пробормотал Жиль, следя за судном: он различал неясные силуэты, двигающиеся по палубе. - Но это невозможно. В такой тесноте...
- Вот поживете на Санто-Доминго, увидите своими глазами, как выгружают этих несчастных, тогда поймете, что нет предела жадности работорговцев. С ней может сравниться только их жестокость да, пожалуй, тупоумие. Ведь загрузи они поменьше рабов да содержи их получше, весь груз доходил бы в целости и сохранности. А то иные почти половину скармливают рыбам. - И добавил, видя недоуменное лицо молодого человека:
- Разве вы не знали, когда покупали плантацию индиго и хлопка, что попадете в самый центр работорговли?
Жиль, как завороженный, не спускал глаз с испанского судна и в ответ только покачал головой. Там, вдали, по тихой сверкающей глади моря шел невольничий корабль под белоснежными парусами, словно невеста в подвенечном платье.
Но зловоние, исходившее от него, чувствовалось все сильнее и сильнее. Словно аппетитный на вид спелый плод, от которого осталась одна оболочка: внутри же гниль и черви.
Видя, как Турнемин сморщил нос, Малавуач приказал матросу принести ведерко со смоченными в уксусе тряпками, взял одну и протянул Жилю.
- Возьмите! Будете нюхать.
Но молодой человек со злостью отбросил резко пахнувшую тряпицу.
- Распорядитесь отнести это дамам. Должно быть, они уже попадали в обморок у себя в каютах...
Как будто в подтверждение его слов, на палубе появились Анна и Мадалена с позеленевшими лицами; они с трудом держались на ногах. Пьер Менар и два матроса поспешили к ним навстречу, Жиль и капитан не сдвинулись с места. Они даже не заметили женщин: все их внимание было приковано к невольничьему судну. Там происходило что-то странное...
Теперь стало ясно, что корабль выглядел таким чистым и белым лишь издали, в ярких лучах утреннего солнца; при приближении обнаружились грязные пятна: разодранные паруса, облохмаченные канаты, проломы в обшивке, а на палубе - зловещие алые пятна свежей крови.
Драма, разыгравшаяся на невольничьем корабле, еще не окончилась; если первое действие завершилось, то второе, еще более жестокое, если такое возможно вообще, только начиналось.
Жиль с ужасом увидел, как на рее повис страшный черный плод: тело негра - он еще дергался в агонии, - потом еще один и еще.., несколько чернокожих были привязаны к мачтам за высоко поднятые руки, по их спинам ходила плеть.
- Наверно, на судне был бунт, - предположил капитан Малавуан. - А это расплата.
В утренней тишине вопли истязаемых и хлесткие удары плеток из бычьей кожи заглушали хриплые крики чаек. Дальше стало еще страшнее.
От ужаса пассажиры и экипаж "Кречета" не могли пошевелиться; корабли находились близко друг от друга, и теперь стало отчетливо видно, что черных рабов, скованных цепями, охраняли матросы, вооруженные мушкетами. Невольники яростно дергали цепи, пытаясь освободиться, а матросы по двое хватали за руки, за ноги валявшихся на палубе и бросали их за борт.
По стонам этих несчастных, по их судорожным попыткам избежать страшной участи можно было догадаться, что в море кидали не трупы, а раненых: стоны слились в сплошной вопль, когда на тихой воде красивого утреннего моря показался сначала один, а за ним другой зловещий серый треугольник плавника акулы.
- Какой ужас! - воскликнул Жиль. - Не будем же мы наблюдать сложа руки за этой кровавой расправой. Шлюпку на воду, шесть человек с мушкетами и саблями, за мной! - крикнул он.
Жиль уже хотел прыгнуть в лодку, но капитан Малавуан остановил его:
- Прошу вас! Мы не сможем ничего сделать.
Это всего лишь проявление закона работорговли, хотя, согласен с вами, оно достойно осуждения.
Но всякий бунт на корабле должен быть наказан.
- Но не таким же образом! Это самая настоящая расправа.
- А если невольники первыми решились на убийство?
- Ну и что? Можно ли упрекнуть этих несчастных в том, что они хотят стать снова свободными или, по меньшей мере, предпочитают умереть в борьбе, а не под плеткой надсмотрщика?
- Правильно, они рискнули. И теперь расплачиваются. Согласитесь, если рассуждать как вы, рабами вообще торговать невозможно.
- Вы, безусловно, правы, капитан, но я от своего решения не отступлюсь. Все готово?
Шесть вооруженных матросов, подталкиваемых Понго, спустили наконец шлюпку на воду.
Схватив мушкет. Жиль последовал за ними. Капитан перегнулся через борт и все еще продолжал увещевать его:
- Боже милостивый! Что вы собираетесь делать?
- Попытаюсь спасти хотя бы нескольких чернокожих.
- Но с корабля в вас будут стрелять. Вы хотите из-за них погибнуть?
- Чем они хуже нас? Они такие же творения Господа. А если испанцы откроют огонь, то, разрешите вам напомнить, у вас тоже есть пушки: советую приготовить их к бою. Видите, они даже женщин бросают акулам.
И правда, вслед за мужчинами в окровавленную воду, бурлящую за бортом испанского судна, бросили двух негритянок. Стоя в лодке. Жиль прицелился и выстрелил в акулу.