Жюдит не уступала мужу в обходительности.
Госпожа де Бурдонэ дала ей в свое время в монастыре прекрасное воспитание, так что она, и глазом не моргнув, могла с одинаковой любезностью приветствовать и герцога Святой Империи, и китайца-аптекаря, пропахшего опиумом, ладаном и гвоздикой. Но, увидев Финнегана, она отбросила церемонии и дружески воскликнула, протягивая руки:
- Ну, наконец-то! Вы даже не представляете, дорогой доктор, как без вас было плохо! Я уже тоже стала думать, как Жиль, что вы нас забыли.
Финнеган взял ее руки в свои ладони и спрятал в них покрасневшее, как его шевелюра, лицо.
- Разве кто-нибудь, хоть раз увидев, сможет вас забыть? Просто у нас с Цинг-Ча были кое-какие дела. Простите, если причинил вам беспокойство. Но я даже рад, если так. Мне очень приятна ваша забота.
- Хорошо, забудем. Прошу к столу. Ваши обычаи мне неизвестны, обратилась она к китайцу, смотревшему на нее с откровенным восхищением. - А у нас принято, чтобы хозяйку вел к столу самый почетный гость. Вы предложите мне свою руку?
- Я недостоин такой чести! - проговорил Цинг-Ча, церемонно отвешивая поклон за поклоном. - Моя презренная рука в перламутрово-мраморной руке богини Солнца? Я не смею.
И, достав из кармана большой носовой платок из легкой синей ткани, он обернул им свою кисть и лишь потом подал руку Жюдит. Они пошли к столу, где стояли букеты цветов и сверкал хрусталь в свете свечей из тонкого воска. Жиль и Финнеган последовали за странной, даже несуразной парой: Жюдит была на целую голову выше гостя.
- Я и не думал, что китайцы с таким трепетом относятся к европейским женщинам, - шепнул Турнемин. - Красиво он это с платком...
- И удобно, если не хочешь поганить свою небесную кожу прикосновением иноземной дьяволицы, - ответил ирландец то ли в шутку, то ли всерьез.
***
Было уже поздно, все в доме спали, когда Жиль, Финнеган, Понго, Моисей и Цинг-Ча вышли из жилища ирландца, куда они удалились после ужина, якобы затем, чтобы насладиться знаменитым виски, которое доктор привез из города. Бесшумно, как стая кошек, подошли они к повозке с мебелью, достали из нее сундук черного дерева - стулья и столы были сложены так искусно, что он свободно выскользнул из-под них, а остальная поклажа даже не шелохнулась.
Сундук открыли, достали из него длинный тяжелый предмет, завернутый в темную ткань, Моисей взвалил его на спину, а ящик был водворен на место. Потом маленький кортеж, все так же молча, двинулся по наклонной тропинке к месту, где была похоронена Селина и стоял склеп Ферроне.
А через час Жиль закрыл решетку часовни.
Теперь в тяжелом гробу покоилось тело старого голландского моряка, убитого несколько дней назад в кабацкой драке, - труп его добыл Цинг-Ча: для него это было делом привычным, ему нередко приходилось искать покойников для своих химических опытов. По просьбе Финнегана и по его указаниям, он произвел некоторые манипуляции, в результате которых тело моряка можно было без труда принять за пролежавший год с лишним в гробу полумумифицированный труп.
На щеке появилось нужное родимое пятно - китаец его вытатуировал. Голландца обрядили в шелк - Финнеган приблизительно помнил, в какой одежде хоронили Ферроне, - на голову ему надели как будто потемневший от времени седой парик, впрочем, и наряд Цинг-Ча намеренно "состарил", даже перстень с печатью старого владельца плантации не забыли надеть на палец покойнику.
Прежде чем припаять крышку, Финнеган полюбовался произведением китайского искусства.
- Думаешь, пройдет? - тихо спросил Жиль.
- Надеюсь. Мне кажется, сходство поразительное. Вы великий мастер, господин Цинг-Ча.
Китаец, широко улыбаясь, поклонился. Он был доволен, как прима-балерина, которую вызывают на бис.
- Благодарю вас! Самый ничтожный и неумелый человек может превзойти себя и создать настоящий шедевр, если его хорошенько подбодрить.
Для недостойного Цинг-Ча лучшим ободрением является золото - подобие солнца на земле, а его друг с глазами цвета травы обещал много золота в случае удачи.
- Обещание будет выполнено, как только мы вернемся в дом. А потом я позабочусь, чтобы вас немедленно отвезли назад в Кап-Франсе. Лучше, если наши завтрашние гости вас здесь не увидят.
- Вашими устами глаголет сама мудрость, благородный господин.
Но перед тем, как покинуть склеп, Понго и Финнеган сделали, если можно так сказать, уборку наоборот. Они принялись разгонять пыль по всему маленькому помещению, чтобы скрыть следы недавних посещений. Вдруг Понго замер и спросил, указывая на новые заклепки:
- Сильно блестеть! Что делать?
Цинг-Ча захихикал.
- Это очень просто. Каждый торговец китайскими древностями на базаре знает, как состарить вещи.
Аптекарь вытащил из бархатной сумочки, в которой он принес с собой все необходимое для изменения облика лже-Ферроне, какой-то пузырек, обмакнул в него кисточку и покрыл раствором блестящую медь - она немедленно потускнела, а кое-где подернулась даже беловатым налетом, как на более древних саркофагах.
Совершенно успокоенные, ночные посетители покинули наконец часовню, а Понго метлой из веток замел за ними следы на траве.
Когда китаец с приличным вознаграждением отправился под бдительной охраной Моисея в город, Жиль и Финнеган вернулись в дом врача допить бутылку виски. Спать ни тот, ни другой не хотели, тревога гнала прочь саму мысль, что можно пойти в спальню и вытянуться на постели.
- Почему ты сразу мне не сказал, зачем поехал? - спросил Турнемин. - Мы бы так не беспокоились.
- Но я и сам не знал. Я не собирался возвращаться, но пришел к Цинг-Ча и увидел у него на столе этого покойника - он чем-то слегка походил на старого Ферроне - вот я и подумал, что он может сослужить нам хорошую службу...
- А иначе бы ты не вернулся?
- Нет. Но из тюрьмы тебя постарался бы вызволить, если б вдруг ты туда угодил.
Жиль пожал плечами и посмотрел на свой пустой бокал так, словно он сам собой мог наполниться.
- Ясно. А я считал тебя другом.
- Я и секунды не переставал им быть, потому и сбежал. Если между мужчинами встает женщина, это никого еще до добра не доводило. Как бы дружны они ни были, непременно возненавидят друг друга. Тем более что я вообще не могу тебя понять. Жюдит такая красавица! Я, кажется, вообще не видел женщины прекрасней и желанней...
- Ты сам ответил на свой вопрос. Ты тысячу раз прав, но почему же, в таком случае, ты сам влюбился не в нее, а в Мадалену?
На минуту воцарилось молчание, стало слышно, как кричит за окном ночная птица да стонет во сне больной в больничной палате.
- Что же ты собираешься делать.., потом? - спросил шепотом Жиль.
- Не знаю. Впрочем, неизвестно еще, что вообще будет потом? Если завтра все пройдет гладко, наверное, все же останусь. Трудно отказаться от возможности видеть, хотя бы просто видеть любимую женщину. Да ты и сам знаешь, - добавил он с горечью.
Это не ускользнуло от Жиля, он поторопился уйти от острой темы и заговорил с другом:
- Как ты считаешь, удастся наша затея.., с маскарадом? Ты, помнится, сказал, что монахи держатся слишком уверенно и, может быть, настоящий Ферроне у них?
- Да, сказал. Но вообще-то это мало вероятно.
Если Легро и его колдунья выкрали мертвое тело, а скорее тело человека, впавшего в каталепсию - только так, по трезвом размышлении, можно объяснить тот факт, что покойника извлекают из могилы без промедления, если хотят сделать из него зомби, - то вряд ли они станут передавать его узколобым монахам - не сошли же они с ума. Это все равно, что самим сложить костер, на котором их сожгут. Нет, брату Игнатию просто сообщили, что в гробу нет ничего, кроме полена. В конце концов, терять нам нечего, так что стоит рискнуть...
И в подтверждение своих слов Лайам допил последние капли и кинул пустую бутылку в угол.
Тут запели первые петухи, возвещая новый, полный тревог день, и он вышел на веранду поглядеть, как встает солнце.
Было около полудня, когда большая малиновая карета с золотыми вензелями в сопровождении отряда конной охраны прогрохотала по аллее столетних дубов и в облаке красной пыли подкатила к высокому крыльцу, где ее уже ожидали Жиль и Жюдит. Супруги спустились навстречу гостю, Жиль сам открыл дверцу, а Жюдит преклонила колени, как перед самим епископом. Лесть сделала свое дело: аббат Колен Дагре был всего лишь наместником епископа Санто-Доминго. Он благосклонно взглянул на поразительной красоты молодую женщину в строгом черном платье, с прикрытой черным кружевом, словно на аудиенции у папы, головой: она стояла на коленях, испрашивая его благословения - как тут откажешь? Но стоявшего рядом Турнемина он окинул куда менее ласковым взглядом: Жиль понял, что враг настроен решительно и жаждет его крови.