Он на секунду прикрыл глаза, стараясь представить себе черты любимой, чтобы забыть полное гнева и отчаяния лицо старого друга. Нет, он действительно любит Мадалену, раз стольким жертвует ради нее: дорогой ему землей, прекрасным особняком, верным спутником.., такой женщиной, как Жюдит, и даже жеребцом, красавцем Мерлином, - он не хотел рисковать им, отправляясь на Черепаший остров, и теперь конь напрасно будет дожидаться хозяина в своей конюшне под пальмами... Но ведь она даст ему столько любви...
Встряхнувшись от мрачных мыслей, одолевавших его, мешая отдаться новой любви - так бык вздрагивает всей кожей, отгоняя надоедливую мошкару, Турнемин тоже пошел в конюшню, оседлал лошадь, поехал в порт и отдал необходимые распоряжения Малавуану. Капитан был настолько ошарашен, что не находил слов для ответа, все только:
- Ну что ж.., ну что ж...
- В котором часу вы поднимете паруса? - спросил Жиль.
- Ну что ж... В десять, с приливом, но...
- Отлично! Мы придем к десяти! Подготовьте мою каюту и еще одну.., для дамы. До скорой встречи.
И Жиль заторопился обратно к своей Мадалене, к тому, что представлялось ему счастьем.
Уже всходило солнце, в порту закипела жизнь - там до самого заката воцарились буйство красок и гвалт.
Турнемин надеялся, что молодая женщина только еще встает, лениво потягивается и рассматривает в зеркало большие синие круги под прекрасными глазами. Но она уже стояла посреди гостиной, со строгой прической, аккуратно одетая и в накидке, которую раздобыла для нее Тисбе. Рядом с ней на полу стояла небольшая сумка.
Словно прислуга, ждущая расчета.
Жиль непонимающе взглянул на нее.
- Но.., что ты тут делаешь? Почему так одета? Что все это значит?
- Я уезжаю.
- Ты.., да нет же, сердце мое. Ты шутишь.
Мы уезжаем вместе. Я как раз только что из порта, капитан Малавуан ждет нас...
- Нет. Я имела в виду то, что сказала: я уезжаю.., одна.
Он хотел подойти к девушке, но она оттолкнула его - Жиля поразило выражение ужаса на ее лице.
- Не приближайтесь!
- Перестань, Мадалена! Объясни, что случилось. Почему ты меня отталкиваешь? Мы ведь, кажется, договорились? Мы любим друг друга...
- Нет. Мы не договорились. Я просто, наверное, обезумела. Эта женщина... Олимпия опоила меня дьявольским зельем, и я стала другой.., эта другая внушает мне только ужас!
- Ужас? Потому что ты любила меня и позволяла любить себя? Да ты сошла с ума!
- Наоборот, я пришла в себя, слава милостивому Господу. Разве я не боролась, разве не умоляла Всевышнего вырвать из моего сердца эту проклятую любовь, заставлявшую меня бредить, когда в соседней комнате спала моя бедная матушка? Прислужница дьявола смогла на время поднять этот бред из глубин моей плоти, но теперь колдовские чары рассеялись, я себе отвратительна.., я себя стыжусь!
- Да это просто смешно! А как же, в таком случае, ты собираешься любить, Мадалена Готье? Кто научил тебя убивать радости сердца, облагораживающие радости плоти? Ты, говоришь, очнулась? Так посмотри вокруг! Оглянись: земля прекрасна, а природа - не что иное, как воплощение любви. На меня погляди: я люблю тебя, я готов покинуть ради тебя все.
Но ответом изумленному Жилю был холодный презрительный взгляд синих глаз.
- Я вас об этом не просила, - ответила Мадалена спокойно. - Я просила не мешать мне, дать возможность уйти.
- Куда?
- На корабль, раз капитан Малавуан согласен взять меня с собой. Вернувшись в Бретань, я посвящу остаток жизни Господу, я буду замаливать ужасный грех, в который вы меня ввергли.
- Ты пойдешь в монастырь?
Она гордо вскинула голову, в глазах сверкнул фанатичный огонь.
- Да, если меня захотят туда принять. К бенедиктинкам в Локмариа... Я искуплю, до последнего дыхания буду искупать безумные минуты, когда я, поддавшись дьявольскому наваждению, вступила с вами в преступную связь, погрузилась в разврат, да еще получала от этого грязное наслаждение.
Остолбенев от неожиданной перемены. Жиль закрыл глаза. Он сел в кресло - его не держали ноги, сердце бешено колотилось. То, что он услышал, вернуло его к далеким дням детства: его мать, как и Мадалена, была убеждена, что любовь - лишь позор и порок; отдавшись однажды ласкам мужчины, сумевшего ее соблазнить, она уже до конца дней не переставала искупать свою вину, свою и ребенка, родившегося от этой связи. Как же Жиль настрадался! Он будто снова увидел бледное лицо Мари-Жанны Гоэло - тугой белый чепец лишь подчеркивал его бледность, - вновь услышал суровый голос, обвинявший его в том, что он незаконно появился на свет: "Я не по доброй воле стала матерью. Меня заставили! Разве может каторжник любить свои цепи?"
Да, так она и говорила. Словно оскорбление, бросила она ему в лицо рассказ о своем кратком любовном приключении, о котором больше ни разу и не вспомнила, лишь молилась и молилась, искупая грех отречением от мира. Да, Жиль отчетливо увидел Мари-Жанну Гоэло, свою мать... мать, считавшую его мертвым и с легким сердцем молившуюся за него как раз в том самом монастыре бенедиктинок в Локмариа, самом суровом из монастырей Бретани, где хотела заточить себя Мадалена.
- Зачем, Господи, - простонал он с болью, - зачем ты даешь прекрасные тела таким жестоким и скрытным душам? Умоляю, Мадалена, выслушай меня! Нужно...
Почувствовав, что стало слишком тихо. Жиль открыл глаза. Мадалены в гостиной не было, дверь осталась открытой. Она ушла...
Неизвестно, сколько времени просидел он в кресле, с пустой головой, в гневе сдерживая тяжелые, готовые пролиться слезы. Наверное, немало. Он ничего не видел, ничего не ощущал, кроме горечи во рту и желания вот так окаменеть и остаться навсегда в этом кресле. Не было даже страдания - Жиль с удивлением отметил это, - лишь смутная боль, словно прорвался долго причинявший невыносимые мучения нарыв.
Наконец он встал, с хрустом потянулся. У него было странное чувство, что он очнулся от дурного сна или безумного бреда. Жиль едва взглянул на появившуюся в дверях Тисбе.
- Что тебе, Тисбе?
- Узе позна! Хозяин кусать?
- Нет. Но кофе выпью с удовольствием. Сделай мне крепкий ароматный кофе, Тисбе, как ты умеешь.
На черном лице сверкнула белозубая улыбка.
- Сейцас, хозяин. Хаоший кофе утешит гусное сейце.
Он пил, обжигаясь, ароматный напиток, в который Тисбе, по традиции, заведенной в Новом Орлеане, положила корицы, апельсиновой цедры и налила рому. Глаза Турнемина скользнули по зелени сада и устремились к синей воде океана.
"Кречет" на всех парусах как раз выходил из гавани, унося с собой самую безумную любовь, какую знало его сердце. Она оставила в нем болезненный след - нужно было изгладить его как можно скорее. Жиль в гневе повернулся к морю спиной, допил свой кофе, сорвал цветущую ветку жасмина и буквально прижал ее к ноздрям. Запах земли, ее сила залечат его раны, прогонят наваждения. И Турнемин ощутил что-то похожее на облегчение. Может, лучше ему вернуться домой?
Мысль о "Верхних Саваннах", о которых он всего несколько часов назад и думать забыл, вдруг воодушевила его. Вот его правда, вот его долг, .вот, возможно, его счастье. И потом, там был Понто.., он обрадуется его возвращению. И Жиль поскакал размашистым галопом в поместье...
Однако первым он встретил не Понго. Из-за изгороди кактусов выскочил Финнеган и застыл на месте, даже не стараясь скрыть свою печаль.
Несчастный лекарь пережил все муки ада, узнав, что та, которую он любил, уехала с его другом...
Но глаза его, похожие на безжизненные зеленые камни, вдруг блеснули.
- Это ты! - вздохнул ирландец, больше он слов не нашел. - Это ты. - И немного помолчав:
- Так, значит, ты не уехал?
- Нет. Но она уже далеко. Так лучше для всех, поверь.., и прежде всего, для нее. Мадалена не хочет жить земной жизнью.
- Ты думаешь?
- Уверен. Не нужно сожалений. Ни один из нас ее не интересует: у нее иной избранник.
- Кто он?
- Господь. Капитан Малавуан отвезет ее в бретонский монастырь.
- Ах, вон что!
Финнеган на глазах возвращался к жизни, словно страдающее от засухи растение под обильным ливнем. Если Мадалене не суждено принадлежать мужчине, его сердце утешится, и Жиль поклялся себе, что ни за что и никогда врач не узнает ни о том, что произошло в Черепашьем гроте, ни о том, что случилось в спальне дома в Кал-Франсе.