— У тебя такая мудрая мама, Маш.
— Да, это точно. Еще Дима не знает. Но, думаю, моя беременность — подарок для всех, в нашей ситуации. Иван не приходит в себя и неизвестно, придет ли. И ребенок — это как якорь, напоминающий об Иване. Мои родители как бы компенсируют появлением ребенка трагедию с Иваном.
Я внимательно посмотрела на Машу. Раньше она разговаривала легко и непринужденно, веселилась, хамила, хохотала откровенно, не стесняясь. Теперь же я вижу перед собой не по годам умную девушку, повзрослевшую и готовую стать мамой. Как человек может измениться в лучшую сторону при негативных обстоятельствах? Это говорит о внутреннем стержне и силе человека, который не сдался перед трудностями, а возвысился и научился смотреть на них сверху.
— Теперь ты расскажи о своем парне. Который не просит у тебя номер, — лукаво улыбнулась Маша, подтолкнув меня плечом.
— Да нечего особо рассказывать, Маш. То, что между нами — это исключение, чем правило.
Машка закипела, как чайник, только что пар из ушей не валил:
— Ах ты, тихушница! Такие шашни водит, а лучшей подруге ни слова не говорит! Ну-ка быстро признавайся, что там у вас. «Исключение», говорит, — повторила Машка, усмехнувшись. — А я тут гадай на кофейной гуще от любопытства!
Я заулыбалась. По двору медленно проползла газель, набитая детьми. Поехали куда-нибудь в музей или театр вместе с учительницей.
— Все слишком сложно, чтобы рассказать.
— Так ты начни, а дальше легче будет!
Я пристально посмотрела на подругу. Желание подлиться своими горестями пересилило страх выглядеть сумасшедшей.
— Ты точно не решишь, что я свихнулась?
— Все мы немного двинутые.
Машка похлопала меня по руке.
— Выкладывай.
И я рассказала практически все, кроме обвинений в убийствах от Стаса Щербакова. По мере моего повествования, глаза Маши становились все больше и больше, а под конец стали такими огромными, что я запереживала.
— Машуль, все хорошо? — тронула я подругу за плечо.
— Ага, — неопределенным испуганным голоском пикнула Машка.
— Ну, я закончила. Что скажешь?
Пару минут Маша молчала, глядя на аккуратную пушистую ель, что стояла перед нами. Здесь была еще три таких ели, от которых невозможно было оторвать глаз. От них доносился приятный аромат хвои, напоминающий Новый год и банные процедуры. Наконец Маша повернулась ко мне.
— Это невероятно, — подруга выглядела предельно задумчивой.
— Ты мне веришь?
— Верю, — Машка резко посмотрела на меня глазами, блестящими от норовивших пролиться слез. — Но ведь это означает, что скоро вы расстанетесь! Пусть это настоящее безумие — любовь между девушкой и призраком, но, — она покачала головой. — Но это реальность. А раз Илья не единожды упоминал о том, что ты его «оставишь», что скоро он исчезнет — значит, ваши дни сочтены. Скоро вы попрощаетесь навсегда.
На этой печальной ноте, громко всхлипнув, Машка разрыдалась. По моим щекам тоже заструились слезы. Мы сидели в обнимку, баюкая друг друга.
— Марусь, тебе нельзя плакать, — утешала я.
— Ох, Женька, до чего мы с тобой невезучие в любви. Особенно ты, — Машка завыла еще сильнее.
— Ну-ну, успокойся, дорогая. Не плачь так. Я же никогда не хотела отношений и замуж. Вот и не надо было начинать, — добавила я, разразившись градом слез.
Теперь Машка прижимала меня к себе, укачивая, как ребенка.
— Все-все, не плачь так горько. Ты права. Лучше учись, работай, а там, глядишь, и наладится твоя личная жизнь.
Мы посидели еще немного и разошлись по домам, условившись встретиться послезавтра на этом же месте в одиннадцать часов, чтобы съездить в больницу к Ивану.
Все оставшееся до ночи время я посвятила истории. До экзамена оставалось три дня, а я совсем не чувствовала себя готовой. Мысли плавали, как льдины в океане. Слова мамы о невозможности заплатить за мое обучение, тяжелым камнем лежали на душе. От этого я совсем не чувствовала в себе уверенности. На одно бюджетное место приходилось тридцать человек. По истории нужно получить максимальное количество баллов, чтобы иметь шанс на бесплатное поступление. В удрученном состоянии я легла спать.