Машка нацепила длинное платье ниже колен и удобные малиновые балетки. В ушах блестели малиновые серьги в виде чупа-чупсов, а губы покрывал телесный бальзам. Она пахла жвачкой.
Мы сдали учебники в библиотеку, расцеловались с библиотекарем и пошли в класс. Одноклассники представляли собой разношерстную массу — кого тут только не было! И клоун с красным шаром вместо носа, и пират с повязкой на глазу и в шляпе с пером, и три принцессы Диснея в цветных платьях, и русалочка (только без хвоста, зато с красным длинным париком), дракон из «Рапунцель», «первоклассники» с косами, очках, в черно-белой школьной форме.
— Я сейчас грохнусь в обморок от переизбытка цветов и красок, — пролепетала Машка, хватаясь за мою руку.
— Маш, ты? — начала я.
— Серьезно, мне плохо, — еле договорила она и бросилась в туалет.
Я кинулась за ней и ворвалась в женский туалет.
— Снова тошнит?
Подругу рвало в одной из кабинок, дверца которой была распахнута. Хорошо, что кроме нас, здесь никого не было. Иначе вопросов была бы уйма. Я на ходу залезла в рюкзак, выуживая оттуда пачку сухих салфеток.
— Что это? — спросила Машка, мельком увидев мою протянутую руку.
— Салфетка, рот вытереть.
— Угу.
Машка смыла воду вместе с салфеткой в унитазе и повернулась ко мне. Ее лицо осунулось, телесный бальзам размазался по щеке.
— Маш, ты…
— Я беременна.
Я едва ли не выронила рюкзак. Машка отвела взгляд в сторону, поправляя волосы:
— У меня задержка. Вчера тест сделала.
На меня нахлынул целый поток чувств. Моя подруга беременна. Беременна! Чувствуя подходящие слезы, я обняла подругу и прошептала:
— Маруся, я так счастлива!
Она зарыдала на моем плече. Ее волосы пахли жвачкой. И сама она была похожа на сладкую конфету. Хоть и бледная, немного похудевшая, но милая. Милая, добрая, ранимая.
— Шутишь? — всхлипнула она, едва заметно улыбаясь.
Я пристально посмотрела на Машу.
— Нет, ни сколько! Ни сколько не шучу, Марусь! Я тебе помогать буду. Не брошу! Ты же сохранишь ребенка? — меня словно иглой прошило от мысли, что Игнатьева может решиться на аборт.
— Думаю, да. Нет, я точно знаю, что да. Да, я буду рожать.
— А родителям сказала?
— Еще нет. На днях соберусь с силами и… скажу.
Четко и убедительно говорила она, вытирая слезы из уголков глаз.
— Если понадобится поддержка — зови. Хотя разговор с родителями — это ваше семейное дело. Но ты справишься. Остается вопрос: как быть с универом?
— К черту универ. Пройду потом какие-нибудь курсы или поступлю на заочку.
— Маша, ты меня восхищаешь! — подруга заулыбалась. Тушь размазалась по лицу, делая ее еще милее, чем обычно. — Нет, серьезно. Ты просто умница, Маш. Твердо все решила и не сомневаешься. Ты молодец. И я тебя люблю и не брошу с новорожденным, — я снова обняла ее, почувствовав на себе взаимное объятие.
— Спасибо, Жень. Знаешь, если Иван никогда не проснется, то ребенок будет напоминанием о нашей любви. Пусть и недолгой. Нет. Я не так говорю. Любовь у нас — вечная. Отношения наши короткими выдались, а любовь будет бесконечной. Я всегда буду его любить. Этого невысокого светловолосого паренька с серыми глазами.
На последних словах подруга расплакалась в голос.
— Тише, тише, — запричитала я, похлопывая ее по спине. — Тебе сейчас нельзя расстраиваться и плакать. Не нервничай.
Она утвердительно кивнула и прекратила истерику. Подошла к раковине, умылась. Я протянула вторую сухую салфетку.
Внезапно меня словно молнией ударило.
— Машка! — воскликнула я. Та уставилась на меня испуганными, как у кролика, глазами. — А помнишь, что Ефросинья Арнольдовна говорила? Что ты в универ не поступишь. Помнишь?!
Она легонько хлопнула меня по руке.
— Точно. Обалдеть. А, кстати, она ничего не говорила о смерти Ивана. Ведь она же наверняка бы сказала, да? — глаза подруги лихорадочно заблестели.