Моя милая златовласая малышка…
Моя Златовласка*)
Поздравляю тебя с выходом на финишную прямую!
Скоро школа навсегда останется позади.
Только экзамены сдадим и станцуем на выпускном:)
Хочу извиниться за свое резкое исчезновение из дендрария. Я не был готов к тому, что кто-то, кроме тебя, меня увидит. Пришлось уйти.
Не буду говорить о том, что этот букет слишком прост для такой девушки, как ты, но, все же, прошу принять его. Не думай, что меня не было рядом, когда ты стояла в актовом зале в окружении других ребят. Тайно я наблюдал, как твои руки сжимали подол черного платья, а прекрасные нефритовые глаза блестели от просившихся наружу слезинок.
Женя, моя очаровательная девочка… Я влюбился в тебя еще до того, как мы познакомились. Благодаря тебе, моя непонятная жизнь приобрела смысл.
Скоро встретимся: я приду в самый неожиданный (но подходящий) момент.
Искренне твой Илья
Я плюхнулась в кресло, прижимая к себе письмо. Внутри меня разрасталась печаль. Почему жизнь так несправедлива? Почему? Ильи нет на самом деле. Он уйдет. Скоро уйдет, и я снова останусь одна. Почему все так? А он такой хороший. Добрый, чуткий, привлекательный, с нежным голосом, который сводит меня с ума.
Кто забрал его жизнь? Кто заставил его томиться между миром живых и миром мертвых?
Крепче прижав дорогой мне лист бумаги, я тихо плакала.
Через несколько минут, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, включила симфонию Моцарта на смартфоне, нашла Славкин домашний альбом для рисования, взяла карандаш. Перекатила кресло так, чтобы поймать лучший ракурс, села в удобную позу, и неспешными линиями начала переносить уютный уголок с букетом на бумагу.
В комнате постепенно стемнело. Ломая глаза, я продолжала рисовать, не замечая ничего вокруг. Резко сменившаяся музыка на телефоне вывела меня из творческого транса. Кто-то звонил. Я потянулась к телефону. Экран показывал входящий вызов «Папа».
— Алло, пап.
— Женечек, привет! Ты уже отпраздновала с одноклассниками окончание треклятой учебы или еще празднуешь? — на заднем фоне слышалась приглушенная музыка.
— Я и не праздновала, — я зажала телефон между плечом и ухом, включила свет и принялась цветными карандашами раскрашивать получившуюся картинку.
— Ну вот! А что так?
— Настроения нет, пап. Мы с Машкой подавлены состоянием Вани Коршунова.
Голос папы сделался понимающим:
— Согласен, дочка, согласен. Но не сидишь же ты одна в такой особенный день?
Я улыбнулась:
— Сижу.
Папа хмыкнул и воодушевленно сказал:
— Так не пойдет! Давай-ка я заеду к тебе, привезу чего-нибудь вкусненького. Только долго посидеть не смогу, я на сутках. Но за полчаса никто меня не хватится. Верно же, Алексей Михалыч? — спросил папа у напарника.
Тот громко фыркнул.
— Ну, естественно! Буду кататься недалеко от вашего дома.
— Так что, договорились?
— Конечно, пап! Жду тебя, — сказала я, чувствуя детскую радость от предвкушения чего-то вкусного.
Я отложила готовую картинку, критически ее осмотрела. Кривовато, но в целом, сойдет. Потом вставлю лист в рамку под стекло и будет нам картина.
Часы показывали начало девятого. Пока не приехал папа, я набрала Машке.
— Алло, — сонно проговорила она.
— Маш, как ты там?
— Получше. Когда я нахожусь в горизонтальном положении, чувствую себя нормально.
Я пошла на кухню и открыла холодильник: салат с копченой куриной грудкой, огурцом, сыром и чесноком, набор пирожных и плов на горячее. Я сглотнула слюну. Достала плов и салат, намереваясь разложить по тарелкам. Угощу папу и сама поем. Полторашка лимонада подпирала дверцу холодильника, мешая закрыть. Вынула и ее тоже.
— Родителям не говорила?
— Еще нет. Но мама странно на меня поглядывает. Наверное, догадывается.
— Может, к лучшему, если она сама придет к правильному выводу.