Десятый молчал, закрыв глаза. Его тело била мелкая дрожь, но он стиснул зубы. Он выполнял их уговор - молчать, что бы ни случилось.
Шрамоватый стражник выпрямился, и на его лице появилось жестокое понимание.
- Хорошо. Играешь в героя? Посмотрим, как ты будешь играть, когда останешься без своих быстрых ножек.
Он неторопливо вытащил из ножен на поясе короткий, тяжелый тесак. Лезвие блеснуло на солнце.
У Тринадцатого перехватило дыхание. Он понял намерение солдата. Это не была пустая угроза. В Мирасе, для беглого сироты, такие методы были в порядке вещей. Калечили часто и без лишних раздумий.
- НЕТ! - крикнул Тринадцатый, не в силах больше сдерживаться. Его крик прозвучал хрипло и отчаянно.
Все трое стражников и Омар резко обернулись в его сторону. На мгновение в их глазах застыло удивление, сменившееся торжеством хищника.
- А вот и второй голубок! - рыкнул шрамоватый. - Хватай его!
Но Тринадцатый уже не стоял на месте. Его крик был не просто всплеском эмоций - это был сознательный отвлекающий маневр. Пока все взгляды были прикованы к нему, он, словно выпущенная из лука стрела, рванулся не вперед, а назад, в сторону главной улицы.
Он бежал, не оглядываясь, вкладывая в каждый шаг всю свою ярость, боль и отчаяние. Он слышал за собой тяжелый топот и ругательства. Они бросились за ним, оставив Десятого с одним стражником.
«Я отвлеку их, - лихорадочно мыслил он, лавируя между редкими прохожими. - Отведу подальше. А потом вернусь за ним. Мы встретимся у цистерны. Все будет хорошо... должно быть хорошо...»
Это была наивная, детская надежда. Он знал улицы лучше, он был быстрее и ловчее. Через пять минут погони он уже не слышал за собой тяжелого дыхания преследователей. Он свернул в знакомый ему лабиринт тупиков и проходов, сделал крюк и, обливаясь холодным потом, пополз на крышу низкого сарая, откуда открывался вид на площадь Альхамира.
Он надеялся увидеть, что стражники, потеряв его, ушли, отпустив Десятого. Но то, что он увидел, заставило его сердце остановиться.
На площадь, ведя за собой толпу зевак, выходили те самые стражники. В центре этой процессии, с гордо поднятой головой, шел шрамоватый. А за ним... за ним волокли Десятого. Вернее, то, что от него осталось. Он не шел. Его тащили за руки, и за ним на пыльном камне оставались две кровавые полосы. Обе его ноги были обрублены по колено. Лицо было бледным, как мел, глаза закатились, оставив видны только белки. Он был в сознании, и его тело время от времени билось в беззвучной судороге.
Тринадцатый онемел. Он не мог издать ни звука. Он не мог пошевелиться. Он мог только смотреть, как его друга, его брата, волокут к деревянному помосту на середине площади, используемому для объявлений и... наказаний.
Шрамоватый стражник взошел на помост и повернулся к толпе.
- Смотрите и запоминайте! - проревел он. - Такова участь всех, кто посягает на собственность эмира Сафара! Вор №10 из «Приюта Милосердия» приговорен к высшей мере!
Он даже не назвал это казнью. «Высшая мера» для беглого раба. Никакого суда. Никакого следствия. Просто демонстрация силы.
Один из стражников подал шрамоватому тяжелый, широкий ятаган. Тот взмахнул им, привычно оценивая вес.
Тринадцатый зажмурился, но не смог закрыть уши. Он услышал тот звук. Тупой, влажный, отвратительный удар. И затем гробовая тишина, которую тут же нарушили крики и смешки толпы.
Когда он снова открыл глаза, на помосте лежало обезглавленное тело его друга. Голова откатилась в сторону, и пустые глаза смотрели прямо на него, с того места, где он прятался.
Мир для Тринадцатого перевернулся и рассыпался. Он не чувствовал больше ни страха, ни боли. Только всепоглощающую, леденящую душу пустоту. И в глубине этой пустоты начала вызревать новая, незнакомая ему до сих пор эмоция. Не ярость. Не горе. А нечто более страшное и определенное.
Холодная, безраздельная ненависть.
Он медленно, как автомат, сполз с крыши и побрел прочь, не разбирая дороги. Свиток на его груди теперь жёг его, как раскаленное железо. Это была цена. Цена карманов. Цена мечты о море.
Цена жизни его единственного друга.
Тринадцатый не помнил, как покинул площадь. Его ноги несли его сами, обходя знакомые выбоины и груды мусора, в то время как сознание было парализовано. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все другие звуки города. Перед глазами, как заклинившая картинка, стояло лицо Десятого в последний миг - не живое, не мертвое, а застывшее в вечном удивлении перед жестокостью мира, которую он так и не смог до конца принять.
Физические проявления горя накатили на него волной, с которой он не мог бороться. Горло сжал спазм, его вырвало в сточную канаву желчью и водой - ведь он ничего не ел с утра. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, и он с силой впивался ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе хоть каплю контроля. Но боль не помогала. Она была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он чувствовал, как будто ему вырезали все внутренности, оставив лишь ледяную, зияющую пустоту.