Он брел по Мирасу, и люди расступались перед ним. Не из сочувствия - по их лицам читалось понимание. Они видели его глаза - стеклянные, пустые, - и видели в них отражение собственных потерь. Одни отворачивались, не желая видеть ходячее напоминание о том, что может случиться с их собственными детьми. Другие, такие же отпетые, смотрели с циничным любопытством, оценивая степень его крушения. Женщина, стиравшая белье в корыте, перекрестилась и что-то прошептала, глядя ему вслед. Двое подростков, игравших в кости, на мгновение замолкли, в их глазах мелькнул быстрый, животный страх, прежде чем они снова погрузились в игру.
Но были и другие. На углу, у лавки торговца дешевым хлебом, собралась кучка подмастерьев и мелких торговцев. Они громко обсуждали произошедшее.
- Видал, как того пацана? - с восхищением в голосе говорил кореналый парень с обожженными руками кузнеца. - Чисто работа! Без лишних слов. Так и надо поступать с ворами, чтобы другим неповадно было!
- Сафар не станет терпеть такое у себя под носом, - вторил ему тощий торговец. - Порядок должен быть. А то эти ублюдки сбегают из приюта и думают, что им все дозволено.
- Эх, жалко пацаненка, - вздохнула пожилая женщина, разносящая лепешки. - Мальчик он был неплохой, тихий. Но что поделать? Нарушил закон господина - получил по заслугам. Такая уж жизнь.
Эти слова долетали до Тринадцатого сквозь звон в ушах, как сквозь толщу воды. Они не вызывали в нем ни гнева, ни возмущения. Они лишь подтверждали то, что он теперь понял окончательно. Для этих людей он и Десятый были не людьми. Они были номерами. Проблемой, которую нужно решать. И если проблема решалась публично и жестоко, то это лишь укрепляло их веру в «порядок». Порядок сильного. Порядок, где жизни таких, как они, ничего не стоили.
Он добрел до своего убежища на складе уже в полной темноте. Механически, словно робот, он вскарабкался на крышу. Его взгляд упал на то место, где они с Десятым вчера еще делились мечтами о море. Где он подарил ему деревянную лошадку.
Он нашел ее. Фигурка лежала в пыли, где он ее и оставил перед уходом. Он поднял ее. Дерево было теплым от дневного солнца. Он сжал его в кулаке так сильно, что щепки впились ему в ладонь, и кровь выступила между пальцев.
И тут лед внутри него треснул.
Волна наконец накатила. Не тихая пустота, а сокрушительный цунами горя, вины и ярости. Он не плакал. Рыдания, которые вырывались из его горла, были беззвучными, сухими спазмами, выворачивающими все нутро. Он бился головой о глиняную стену, снова и снова, пока в висках не застучало, а перед глазами не поплыли кровавые круги. Он скрючился на своем жалком ложе, прижимая к груди окровавленную деревяшку - единственное, что осталось от друга.
Он лежал так несколько часов, пока луна не поднялась высоко в небе. Пока город не погрузился в сон, и только отдаленный лай собак нарушал тишину. Постепенно судороги прекратились. Рыдания стихли. Он лежал на спине, уставившись в звездное небо, но не видя его.
Пустота вернулась. Но теперь она была иной. Она не была беспомощной. Она была тяжелой, как свинец, и холодной, как сталь. Она была наполнена не болью, а решением.
Он поднялся. Его движения были медленными, но точными. Он выбросил окровавленную фигурку лошади в темноту. Ему больше не нужны были мечты. Мечты мертвы.
Он подошел к краю крыши и посмотрел в сторону Факира, где среди прочих особняков стоял дворец Сафара.
- Я убью тебя, - прошептал он. Его голос был тихим, хриплым от пережитого, но в нем не было ни капли сомнения. - Я убью тебя, Сафар. Я убью всех, кто был причастен. Я сожгу твой мир дотла.
Это была не эмоциональная клятва, а констатация факта. Как то, что ночь сменяет день. Как то, что песок горяч на солнце. Он не знал как. Не знал когда. Но он знал, что это произойдет.
В этот момент, в глубокой тени разрушенной стены напротив, едва заметно шевельнулась темная фигура. Двое глаз, цвета старого золота, наблюдали за ним. Они видели его отчаяние. Видели его ярость. Видели момент, когда горе переплавилось в нечто иное - в холодную, неумолимую решимость.
Фигура не двигалась, просто наблюдая. Оценивая. И в ее безмолвном присутствии чувствовалось нечто древнее и могущественное, как сама пустыня. Оно ждало своего часа.