Именно сюда, на крыши Мираса, и вел свой путь мальчик. Его домом был старый, полуразрушенный склад на окраине района. Когда-то здесь хранили зерно, но время и жара сделали свое дело – половина здания обрушилась, оставив от второго этажа лишь голые стены, открытые всем ветрам и звездам. В самом углу, под самодельным навесом из обрывков брезента и пальмовых листьев, было обустроено нечто вроде лежака. Здесь он спал. Здесь хранил свои нехитрые пожитки. Здесь был дом.
Он не помнил родителей. В Мирасе это было скорее правилом, чем исключением. Детей, от которых отказались или которые потеряли родителей, «пригревала» особая организация – «Приют Милосердия». Звучало благородно. На деле это была контора по выращиванию рабов. Детей содержали в клетках, кормили калорийной, но отвратительной болтушкой из гнилых овощей и черствого хлеба, и присваивали им номера. Для удобства учета.
Имен у них не было. Они были номерами. Чтобы «подопечные» не разбежались, их клеймили. Раскаленным железом выжигали номер на левой лопатке. Бегущий номер был клеймом, меткой собственности. Любой, кто видел его, мог поймать беглеца и вернуть за вознаграждение.
В таком аду дружба была не сентиментальной прихотью, а стратегией выживания. Если сегодня ты поделился с другом краюхой хлеба, завтра он прикроет твою спину. Доверие было валютой дороже дебенов.
Тринадцатый и Десятый. Они держались вместе столько, сколько себя помнили. И сбежали тоже вместе, два года назад, воспользовавшись пожаром, устроенным другим отчаявшимся «номером».
Попав на улицы, они выживали. Воровали, работали на самых грязных подработках, обчищали карманы пьяных гуляк. Пока неделю назад Десятого не схватили стражники Сафара. Официально, казни и самосуд в империи были запрещены. Но для таких людей, как Сафар, с его связями в Хадише, «казнь вора при попытке к бегству» была лишь мелкой административной формальностью.
Тело Десятого так и не нашли.
Тринадцатый стоял на краю крыши своего убежища и смотрел на раскинувшийся внизу Мирас. Где-то там, в лабиринте, он оставил своего единственного друга. Где-то там, в роскошном особняке в Факире, жил человек, отдавший приказ.
Восемь дебенов жгли его кожу в потайном кармане. Это была не просто добыча. Это был первый шаг. Первый камень в фундаменте его мести.
Он медленно провел рукой по левой лопатке, сквозь тонкую ткань рубахи ощущая рельеф шрама – цифру 13.
У него не было имени. Но скоро оно у него будет. И его будут шептать с ужасом в богатых кварталах и с надеждой – в бедных. А пока он был всего лишь Тринадцатым. Призраком. Тенью в песках. И эта тень готовилась к бою.
Его убежище на крыше склада было не просто укрытием. Это была крепость, архив и оружейная в одном лице. Половина второго этажа действительно отсутствовала, обнажая балки и открывая вид на грязное небо Мираса, окрашивающееся в багровые тона заката. Но та часть, что уцелела, была его царством.
Он опустился на колени в дальнем углу, где под навесом из обожженной солнцем верблюжьей кожи лежала его «постель» - грубый матрас, набитый сухой травой и обрывками тканей. Он не спал, как обычные люди. Он отключался на несколько часов, всегда одним ухом прислушиваясь к шорохам города, всегда готовый к прыжку. Сон был для него роскошью, которую он не мог себе позволить.
Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, нащупали под матрасом неприметную щель в полу. Ловким движением он поддел и приподнял доску, открывая потайную нишу. Его сокровищница. Здесь лежало то, что было дороже любых дебенов.
Во-первых, настоящий кинжал. Не заточенный кусок железа, а изделие балгурских оружейников с узкой, изогнутой как коготь ястреба клинком. Рукоять была обмотана потрескавшейся кожей, но баланс был идеален. Он нашел его в сточной канаве рядом с телом какого-то неудачливого наемника. Кинжал был его последним аргументом.
Во-вторых, несколько свертков. В одном - высушенные листья и кора особого кактуса, растущего в окрестных дюнах. Если разжечь их и вдохнуть дым, он притуплял боль и голод, обострял реакции, но затуманивал разум. Он использовал это скупо, только в самых отчаянных ситуациях. В другом - обрывки чистого пергамента, кусок угля и заточенная палочка для письма. Он не умел читать, но он умел рисовать. Его карты районов Балгура с пометками о патрулях, караванных путях и постовых стражи были точнее, чем у любого городского чиновника.