Это был не лагерь, не крепость. Это был целый подземный город, скрытый от глаз мира. «Скрытый Мираж».
- Добро пожаловать в Кузницу, - произнес Учитель, стоя рядом с ним. - Здесь время течет иначе. Здесь забывают внешний мир, и он забывает о тебе. Здесь тебя будут ломать. А из обломков - строить заново.
Их появление не осталось незамеченным. По мостам и уступам двигались фигуры, закутанные в простые серые одежды. Одни были быстры и легки, как тени, другие - медлительны и неподвижны, как изваяния. Никто не подошел к ним, не окликнул. Но Халид чувствовал на себе десятки взглядов. Взглядов без любопытства, без приветствия. Взглядов холодной, профессиональной оценки. Он был новым сырьем, которое только что доставили в мастерскую.
Учитель повел его вниз, по узкой, вырубленной в скале тропе. Они прошли мимо пещеры, откуда доносился ритмичный звон молотов о металл - кузница. Мимо другого грота, где в полной тишине десятки человек сидели в позах лотоса, их лица были бесстрастны, а груди почти не вздымались от дыхания. Мимо открытой площадки, где на скорости, немыслимой для человеческого глаза, сражались на тренировочных клинках двое бойцов. Их движения были так быстры, что сливались в серебристую паутину.
Наконец, они вошли в небольшую, аскетичную пещеру. Здесь не было ничего, кроме каменной лежанки, покрытой тонким одеялом, глиняного кувшина с водой и простого деревянного табурета.
- Это твоя келья, - сказал Учитель. - Здесь ты будешь спать. Здесь ты будешь восстанавливать силы. И здесь ты будешь размышлять над своими ошибками. Отсюда начинается твой путь к силе. Но прежде, чем ты сделаешь первый шаг, ты должен понять цену.
Учитель снял свой плащ и повесил его на выступ стены. Под ним оказались простые серые штаны и рубаха, ничем не отличающиеся от одежд других обитателей Миража. Но теперь Халид видел его тело - не мускулистое, как у кузнеца, а сухое, жилистое, испещренное сетью старых, едва заметных шрамов. Каждый из них был историей. Каждый - уроком.
- Сила «Кремня» не даруется, - начал Учитель, садясь на табурет. - Она вырывается. У мира. У собственного тела. У разума. Ты почувствовал вкус «Внутренней Песни» на стене особняка Сафара, когда твой страх отступил перед необходимостью. Это был лишь проблеск. Искра. Чтобы разжечь ее в пламя, нужны три составляющие.
Он поднял руку, последовательно загибая пальцы.
- Первое: Тело. Оно должно быть не сильным, а послушным. Идеальным инструментом, не знающим усталости, боли, сомнений. Его будут тренировать до предела и за пределом. Будут ломать кости и рвать связки, чтобы они срослись крепче. Будут морить голодом и жаждой, чтобы ты научился извлекать силу из самого воздуха.
- Второе: Разум. Он должен быть не умным, а ясным. Как поверхность горного озера. Ни страха, ни гнева, ни надежды. Только отражение реальности. Тебя научат замедлять время в собственных мыслях, читать намерения врага по биению его ресниц, видеть в темноте и слышать шепот за стеной.
- И третье: Воля. Она должна быть не железной, а алмазной. Непоколебимой. Ее будут испытывать так, как ты не можешь себе представить. Будут соблазнять властью, насылать кошмары, заставлять сомневаться в каждом твоем решении. Многие ломаются. Сходят с ума. Кончают с собой.
Учитель посмотрел на Халида своим пронзительным, золотым взглядом.
- Ты все еще хочешь этого? Ты все еще готов заплатить такую цену за свою месть?
Халид слушал, и каждое слово вонзалось в него, как игла. Он смотрел на шрамы на руках Учителя, на его спокойное, бесстрастное лицо. Он думал о Десятом. О том, как беспомощно он стоял на крыше, как его чуть не убил Касим. Он думал о своем нищем, жалком существовании в Мирасе. Цена была ужасна. Но цена его прошлой жизни была еще ужаснее. Она уже была оплачена кровью его друга.
- Я готов, - сказал Халид, и его голос прозвучал не как юношеская клятва, а как приговор, который он вынес сам себе.
Учитель кивнул, словно ожидал этого ответа.
- Хорошо. Сегодня ты отдыхаешь. Завтра в час рассвета я вернусь. И твое обучение начнется. Запомни, Халид: с этого момента твоим единственным врагом является твое прежнее «я». И мы будем бить по нему без пощады, пока оно не умрет.