В-третьих, маленькая, вырезанная из черного дерева фигурка скачущей лошади. Бесполезная безделушка. Ее ему отдал Десятый за день до поимки. «Чтобы у тебя был талисман, брат. Для удачи». Удачи не случилось.
Он вытащил восемь дебенов. Монеты были тяжелыми, холодными. Он разложил их перед собой на голом полу, словно проводя некий ритуал. Восемь кружков, отливающих тусклым блеском в свете угасающего дня. Он не видел в них богатства. Он видел ступени. Ступени к своей цели.
«Один дебен - информация у стражников у ворот в Факир», - продумал он, перебирая монеты. «Два - яд. Не тот, что убивает сразу, а медленный, парализующий. Три - взятка прислуге, чтобы узнал распорядок дня Сафара. Остальные... на побег. Если останутся».
План был безумным, самоубийственным. Он это понимал. Но иного пути не было. Честь? Справедливость? Это были слова из другого мира, из Факира или Хадиша. Здесь, в Мирасе, был только закон когтя и клыка. Сафар убил его брата. Он убьет Сафара. Все просто.
Он отодвинул монеты и взял в руки деревянную лошадку. Грубая резьба. Но он помнил, как Десятый старался, сидя рядом с ним на этой самой крыше, вырезая ее обломком стекла.
«Когда-нибудь мы уедем отсюда, Тринадцатый», - говорил он, его глаза, обычно наполненные усталой покорностью, в такие моменты светились несвойственным им огнем. «Купим двух лошадей. Самых быстрых. И помчимся через всю пустыню. Говорят, на западе есть море. Вода, простирающаяся до горизонта. Представляешь?»
Он представлял. Теперь это стало его наваждением. Он закроет глаза и увидит не песок, а бескрайнюю синеву. Не крики торговцев и вонь Мираса, а шум прибоя. Это была их общая мечта. Теперь он должен был осуществить ее в одиночку. Но сначала - месть.
Внезапный звук заставил его вздрогнуть. Едва слышный скрежет камешка на краю крыши. Не ветер. Не животное. Животные двигались иначе.
Он, не издав ни звука, в одно мгновение оказался за грубой балкой, сливаясь с глубокой тенью. Кинжал был уже в его руке. Дыхание замедлилось, сердцебиение, наоборот, участилось, но не от страха, а от готовности. Его глаза, сузившись, впились в источник звука.
На противоположном краю крыши, на фоне пылающего заката, стояла фигура.
Это был не стражник. Не бандит. Даже не один из агентов Сафара. Фигура была закутана в простой, темный плащ с капюшоном, скрывавшим черты лица. Но осанка, сама манера держаться выдавали в нем нечто иное. Он стоял неподвижно, как скала, и от него веяло таким спокойствием и силой, что воздух вокруг, казалось, сгустился.
Незнакомец медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, словно удар копья, упал точно на ту балку, за которой скрывался Тринадцатый. Он видел его. С самого начала видел.
- Выходи, - произнес незнакомец. Его голос был низким, беззвучным, как шелест песка по камню, но он прозвучал с абсолютной ясностью, заглушая отдаленные крики города. - Я не причиню тебе вреда. Пока.
Что-то в этом голосе заставило мальчика повиноваться. Не страх, а необъяснимое, древнее чувство - как щенок подчиняется воле взрослого волка. Он вышел из укрытия, но не убрал кинжал.
- Кто ты? - его собственный голос прозвучал хрипло и чуть выше обычного. Он с ненавистью отметил эту слабость.
Незнакомец не ответил сразу. Его скрытый взгляд скользнул по убежищу, по щели в полу, по разложенным монетам, по деревянной лошадке в руке мальчика. Казалось, он прочитал всю его жизнь за несколько секунд.
- Ты планируешь идти на Сафара, - констатировал он. Это не был вопрос. - С восемью дебенами и детским кинжалом. Это не месть. Это самоубийство.
- Мое дело, - огрызнулся Тринадцатый, сжимая рукоять.
- Нет, - холодно парировал незнакомец. - Твое тело, твоя жизнь - это единственный капитал, который у тебя есть. Тратить его так глупо - преступление.
Он сделал шаг вперед. Мальчик инстинктивно отпрянул, приняв боевую стойку.
- Успокойся. Если бы я хотел твоей смерти, ты бы уже не дышал.
- Что тебе нужно? - просипел Тринадцатый.
- Я предлагаю сделку. Я дам тебе не монеты. Не одноразовый яд. Я дам тебе силу. Настоящую силу. Силу, перед которой дрогнут стражники Сафара. Силу, которая заставит самого купца испытать страх, прежде чем он испустит последний вздох. Силу, чтобы стать не жертвой, а судьей.
Слова висели в воздухе, сладкие и ядовитые. Они попадали прямо в самую суть его желаний, в ту ярость, что пылала у него в груди.
- Почему? - спросил он, все еще не веря. - Почему я?
Капюшон чуть склонился набок.
- Потому что ты - глина, которую еще не испортил горшечник. Ты голоден. У тебя нет корней, которые держат других на месте. Ты ненавидишь, и эта ненависть еще не съела тебя изнутри, а закалила, как сталь. И ты выжил. Здесь. Один. Это о многом говорит.