Он снова сделал шаг, сократив дистанцию.
- Мы зовемся «Скрытый Мираж». Для толпы мы - легенда, сказка для запугивания детей. Для тех, у кого есть власть, мы - кошмар, который может материализоваться в любой момент. Мы - те, кто восстанавливает равновесие. Мы - «Кремни», из которых высекается искра истинной справедливости.
- Убийцы, - резко сказал мальчик.
- Хирурги, - безразлично поправил незнакомец. - Отсекающие гниющие конечности, чтобы спасти тело. Сафар - лишь один из нарывов. Я предлагаю тебе не просто убить его. Я предлагаю тебе стать тем, перед кем будут трепетать все Сафары этого мира. Придешь со мной - и через год ты будешь смеяться над своим сегодняшним планом, как над детской забавой.
Тринадцатый смотрел на него, пытаясь найти ложь в этих скрытых чертах. Он видел лишь абсолютную, леденящую уверенность. Это не был блеф. Этот человек говорил правду. Какую-то страшную, невероятную правду.
Его взгляд упал на деревянную лошадку. Мечта о побеге. О море. А затем - на холодные дебены. Мечта о мести.
Он медленно, почти церемониально, опустил клинок. Он не вложил его в ножны, а просто отпустил, позволив ему упасть на пол с глухим стуком. Он сделал шаг навстречу Незнакомцу.
- Хорошо, - сказал он, и в его голосе впервые не было ни юношеской надломленности, ни звериной агрессии. Был холодный, стальной отзвук принятого решения. - Я готов.
Тень под капюшоном, казалось, дрогнула в подобии улыбки.
- С этого момента, №13, ты мертв. Как и твой друг. Ты родился заново. Отныне твое имя - Халид.
Он развернулся и, не оглядываясь, двинулся к краю крыши. Халид, уже Халид, бросил последний взгляд на свое убежище, на разбросанные монеты, на деревянную лошадку, оставшуюся лежать на полу. Он не взял ничего. Все его прошлое было сожжено в горниле этого решения.
Он шагнул в след за Учителем, в сгущающиеся сумерки, навстречу своей новой судьбе. Судьбе Кремня.
Решение было принято. Слово «Халид» прозвучало в воздухе как приговор, отзываясь эхом в его сознании. Оно было чужим, тяжелым, как чужая броня. Но в его глубине таилась странная сила. «Бессмертный». Не имя, а заклинание. Обещание.
Он стоял, все еще чувствуя под босыми ногами шероховатость глиняной черепицы, и смотрел на спину Учителя. Тот не двинулся с места, давая ему время. Время проститься. Халид окинул взглядом свое царство - прохудившийся навес, потертый матрац, щель в полу, где хранились его жалкие сокровища. Его взгляд задержался на маленькой деревянной лошадке, лежавшей в пыли. Она казалась такой же беззащитной и брошенной, как он сам час назад.
Он не почувствовал ни тоски, ни сожаления. Был лишь холодный, безжалостный расчет, выкованный на улицах Мираса. Это место дало ему кров, но оно же забрало у него все. Оно было тюрьмой, чьи стены он принял за дом. Теперь пришло время сжечь за собой все мосты.
Медленно, почти ритуально, он подошел к краю крыши, где лежали восемь дебенов. Он не стал их собирать. Вместо этого, одним резким движением он смахнул их с карниза. Монеты, звякнув, полетели вниз, в грязный переулок, где тут же началась быстрая и беззвучная драка за нежданную добычу. Он избавился от старого плана. От груза.
Затем он повернулся к Учителю. Тот все так же стоял неподвижно, но теперь, когда первый шок прошел, Халид мог разглядеть его детальнее.
Плащ Учителя был из плотной, потертой ткани цвета пыльной земли, без каких-либо опознавательных знаков. Но когда он слегка пошевелился, Халид заметил под ним тонкие, но прочные кожаные доспехи, облегавшие торс и плечи. На поясе висело нечто, похожее на компактный чехол для лука или другое странное оружие. Его руки, сложенные на груди, были облачены в перчатки из мягкой, но прочной кожи, с усиленными костяшками. На них виднелись тонкие, почти неразличимые узоры, похожие на татуировки или магические руны.
Но больше всего Халида поразили его руки. Длинные, жилистые пальцы, покрытые сетью старых шрамов и мозолей. Это были руки ремесленника. Но ремесленника, чьим материалом была плоть, а инструментом - сталь.
И его лицо. Вернее, то, что можно было разглядеть в сгущающихся сумерках. Учитель откинул капюшон, и Халид увидел лицо мужчины лет пятидесяти, с кожей, иссушенной солнцем и ветром до состояния старого пергамента. Волосы, коротко остриженные, были тронуты сединой у висков. Нос - орлиный, сломанный в старой драке. Но главное - глаза. Они были цвета темного янтаря, почти золотые, и в них не было ни капли эмоций. Они не сверкали гневом, не светились добротой. Они просто видели. Видели все. Пыль на его ресницах, малейшее напряжение в его мышцах, сам ритм его дыхания. Взгляд Учителя был скальпелем, вскрывающим его душу.