За чаем из дешевых трав, который Уильям пил с брезгливой гримасой, Халид спросил:
- Что вы знаете о Ричарде Блэкторне?
Уильям задумался.
- Блэкторн... Его отец разбогател на контрактах для флота. Сам Ричард унаследовал дело, но, кажется, не столь преуспевает. Ходят слухи, что он вложил значительные средства в каперство - снарядил несколько кораблей для нападения на французские и испанские суда. Рискованное предприятие. Если приз будет богатым - он сказочно разбогатеет. Если нет - разорится.
- Азартный человек, - заключил Халид.
- Все купцы азартны, - пожал плечами Уильям. - Но он... из тех, кто ставит на кон все. Говорят, у него долги. И не маленькие.
Эта информация совпадала с тем, что говорил Локвуд. "Меридиан" дал Блэкторну отсрочку не из доброты душевной. Они ждали результата его авантюры. Если он преуспеет - они заберут свою долю с огромными процентами. Если прогорит - они заберут его компанию, корабли и, возможно, саму его душу. Блэкторн был на крючке. И это делало его идеальной мишенью для вербовки.
Дождь не утихал, превращая улицы Лондона в коричневое месиво из грязи, конского навоза и человеческого отчаяния. Город дышал, и его дыхание было зловонным и влажным. Халид ощущал его всем существом - не просто как запах, а как плотную, вязкую субстанцию, давящую на сознание. Его «Внутренняя Песня», обычно четкая и ясная, здесь звучала приглушенно, словно струны арфы натянули на гнилое дерево. Вибрации города были хаотичными: тревожный гул тысяч голосов, скрип колес по мокрому булыжнику, отдаленный звон колоколов, сливавшийся в один тоскливый гимн.
На второй день слежки он сменил тактику. Вместо каретной мастерской он занял позицию в таверне «Тритонская дудка», откуда через запотевшее окно просматривался вход в контору Блэкторна. Он был теперь голландским торговцем Якобом ван Дейком - уставшим, слегка простуженным, с кошельком, полным не столько монет, сколько деловых вопросов.
Его «Песня» уловила перемену в ритме Блэкторна еще до того, как тот появился. Утром его шаги были такими же размеренными, но к полудню в них появилась резкость, почти ярость. Дверь его конторы распахнулась, и он вышел, грубо оттолкнув случайного прохожего. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено сдерживаемым гневом. Он сел в экипаж и отбыл в направлении Сити, но не к Адмиралтейству.
Халид вышел в дождь, его чувства обострились до предела. Он был иглой, вплетающейся в ткань города. Не хирург, а игла, - пронеслось в голове. Инструмент. Всего лишь инструмент.
Он следовал за экипажем, используя «Песню» как компас. Он слышал не просто стук копыт, а нервную дрожь в руках кучера, сдавленное дыхание Блэкторна за стенкой кареты, звон стеклянной бутылки о край столика внутри. Человек пил. Пил от гнева и безысходности.
Экипаж свернул в узкий переулок у Темпл-Бара и остановился перед неприметным трехэтажным домом с вывеской «Клуб джентльменов-игроков». Снаружи - ничто не привлекало внимания. Но «Песня» Халида забилась тревогой. Здание издавало низкочастотный гул - смесь приглушенных возгласов, звона золота, лживых смешков и подавленного страха. Это было место, где пожирали надежды.
Блэкторн скрылся внутри.
Халид занял позицию в арке напротив, сливаясь с тенями. Он был мокр, холоден и абсолютно неподвижен. Его разум, однако, был активен. Азарт. Долги. Вот его трещина. Его слабость. Учитель говорил: «Давление следует прикладывать к уже существующей трещине, и камень сам расколется».
Прошло около часа. Дождь усиливался. И именно в этот момент его «Песня» уловила новый, противоречивый мотив. Где-то в двух улицах от него двое мужчин. Их шаги были не бесцельными, как у обычных прохожих, а целенаправленными, сканирующими. Один тяжело дышал, его легкие свистели от сырости. Другой был легче, почти кошачьей поступью. Они проверяли таверны, заглядывали в подворотни.
Двадцать фунтов, - холодно констатировал внутренний голос. Охотники за головами.
Его сердце не дрогнуло, лишь мышцы живота непроизвольно напряглись. Он мысленно поблагодарил Локвуда и Молли - их слухи работали. Награда делала его видимым, а видимость в его ремесле была синонимом смерти.