Халид наблюдал за ними из своей засады. Он мог убить их обоих. Бесшумно и быстро. Измаил научил его семи способам сделать это голыми руками. Они были всего лишь мусором на его пути.
«Мы - хирурги, отсекающие гнюющую плоть мира», - звучал в памяти голос Учителя.
Но, глядя на этих двух нищих душой и телом людей, ослепленных обещанием двадцати фунтов, он не видел гниющей плоти. Он видел лишь еще один симптом той же болезни. Часть того самого хаоса, который он, якобы, должен был иссекать.
Вместо того чтобы нанести удар, он тихо выдохнул, посылая едва уловимую вибрацию в «Песню» мира вокруг. Он сфокусировался на бочке с отходами, стоявшей в другом конце улицы.
Раздался громкий треск. Бочка с грохотом опрокинулась, разбросав гнилые овощи и рыбьи потроха.
Охотники вздрогнули и ринулись к источнику шума, ругаясь.
Халид вышел из ниши и, не оглядываясь, вошел в «Убежище крыс». Дверь закрылась за ним, отсекая вонючий, мокрый мир. Он прислонился к грубой древесине, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь знакомую, ледяную пустоту.
Он поймал слабость Блэкторна. Он избежал охотников. Он сделал шаг к «Элизиуму».
Но почему же внутри все еще звучал тихий, навязчивый вопрос, от которого не было спасения даже в самой глубокой тени: «Ты хирург с скальпелем… или просто мясник, что обошел еще одну лужу крови?»
Ответа не было. Лишь эхо деревянной лошадки в памяти и холодный поцелуй лондонского дождя по ту сторону двери.
ГЛАВА 10: ГНИЛОЙ ЗАПАХ НАДЕЖДЫ
ГЛАВА 10: ГНИЛОЙ ЗАПАХ НАДЕЖДЫ
Последующие два дня были подобны медленному отливу, обнажающему грязь и ракушки на берегу. Лондон не просто мок; он пропитался влагой до костей, от сырых кирпичных стен до промозглых душ его обитателей. «Убежище крыс» стало его ковчегом в этом потопе, но ковчегом тесным, зловонным и наполненным тревожными звуками. Скрип половиц под ногами сэра Уильяма, ворочавшегося в своем углу на тощем тюфяке, наполненном соломой, звучал для обостренного слуха Халида как скрежет корабельных снастей перед бурей.
Он почти не спал. Его дни были посвящены методичной, почти одержимой работе. Он не просто ждал условленного часа у пирса; он плел паутину, нить за нитью. Утром, перевоплотившись в бледного, сутулого переписчика, он наведался в контору одного из адвокатов Линкольнс-Инн, чье имя выудил из записей мистера Смита. Под предлогом поиска родственников он изучал сухие, пыльные свитки с имущественными правами и долговыми расписками, пока его взгляд не выхватил знакомое имя: «Блэкторн, Ричард, эсквайр. Залоговое обязательство на сумму 4000 фунтов стерлингов в пользу Торгового синдиката „Аурум“». «Аурум» - золото. Прозрачная ширма для «Серебряного Меридиана». Цифра была чудовищной. Достаточной, чтобы сломать не одного, а десятерых Блэкторнов.
«Я хирург или коллектор долгов?» - мысленно усмехнулся он, выходя на залитую дождем улицу. Философия «Скрытого Миража» казалась возвышенной абстракцией здесь, в этом мире, где войны велись не за идеи, а за кошельки.
После полудня он нашел Молли. Она торговала своим телом в переулке у Друри-Лейн, под зонтиком, продырявленным в двух местах. Ее лицо, обычно оживленное насмешкой, было усталым и восковым.
- Якоб, голубчик, - хрипло сказала она, увидев его. - Надеюсь, несешь хорошие вести. А то погода для плохих.
- Новости нейтральные, - ответил он, сунув ей в руку монету, достаточно крупную, чтобы купить на день еды и угля, но недостаточную, чтобы привлечь ненужное внимание. - Нужны слухи. О «Морской Фурии». О Блэкторне. Что шепчут в портовых кабаках?
Молли ловко спрятала монету куда-то в складки своей поношенной юбки.
- Шепчут, что флотилия - призрак. Будто ее поглотил туман у берегов Испании. Говорят, один из кораблей, «Сирена», видели с разорванными парусами, дрейфующим по воле волн. Без признаков жизни. - Она помолчала, ее глаза, старые не по годам, изучали его. - Блэкторн сделал последнюю ставку. И проиграл. Его кредиторы уже точат ножи. Слышала, вчера он продал свой экипаж. Пешком по городу ходит.
Эта информация была ценнее золота. Отчаяние Блэкторна достигло пика. Человек, продавший свой экипаж в Лондоне, где статус измерялся колесами, был человеком, стоящим на краю пропасти.
Вечером, вернувшись в убежище, Халид застал неожиданную сцену. Сэр Уильям, отбросив аристократические манеры, сидел на грубом табурете и с ожесточением чистил картофель. Его длинные, бледные пальцы, созданные для того, чтобы держать перо или бокал хереса, неуклюже орудуют маленьким грязным ножом, вызывали у Халида странное чувство - нечто среднее между брезгливостью и удовлетворением.
- Думал, помогу, - пробурчал Уильям, не глядя на него. - Сидеть сложа руки в этой... сырости... хуже каторги.
- Картофель чистят, а не сдирают с него кожу, как со зверя, - сухо заметил Халид, снимая плащ.
- В моем доме этим занималась прислуга! - вспылил Уильям, но в его голосе не было прежней надменности, лишь усталая досада.