Он медленно, не меняя выражения лица, двинулся в сторону Уайтчепела. Охота продолжалась. Но правила игры только что изменились, и он еще не знал - в чью пользу.
Обратный путь в «Убежище крыс» был не просто перемещением из точки А в точку Б; это было медленное, мучительное погружение в кишки города. Халид шел не кратчайшим путем, а запутанными, извилистыми улочками, где тени были гуще, а свет фонарей - редким и обманчивым. Тот пронзительный звон в «Внутренней Песне», что пронзил его у пирса, еще долго отзывался в нем тихим, тревожным эхом, словно кто-то провел смычком по натянутому нерву. Он не ощущал прямого следа - не было тяжелых шагов за спиной или пристального взгляда из-за угла. Это было иное: ощущение, будто все пространство вокруг него на мгновение сжалось, сфокусировалось на нем, а потом снова отпустило. Как если бы невидимый гигантский паук тронул нить в центре своей паутины, и вибрация побежала прямо к нему.
Он остановился под низко нависшим карнизом какого-то склада, давая себе время успокоить дыхание и просканировать окружение. Он закрыл глаза, отключив одно за другим другие чувства. Сперва зрение - пропали расплывчатые очертания домов и тусклые блики на мокром камне. Потом обоняние - исчезла тошнотворная смесь запахов гниющих отбросов, человеческих испражнений и дыма из тысяч каминов. Осталась только «Песня». Он слушал.
Сначала он услышал грубые, громкие ноты: хриплый храм пьяницы, выброшенного под забор, далекие перебранки супругов, плач ребенка. Потом тоньше: писк крыс в подвале, шелест мокрых листьев под порывом ветра, тиканье воды, падающей с прохудившегося желоба. И наконец, самые тонкие, едва уловимые вибрации: трепет крыла ночной бабочки, попавшей в паутину, медленное движение сока в старом плюще, цепляющемся за стену.
И там, на самой границе восприятия, он снова уловил его. Чужой резонанс. Чистый, холодный и невероятно дисциплинированный. Он был похож на звук идеально отполированного стального лезвия, которое едва слышно вибрирует в воздухе перед ударом. Этот резонанс не пытался его найти. Он просто был. Присутствовал. Как тихий гул высокочастотного колокола, который слышишь не ушами, а костями.
«Сова», - не было в этом сомнения. Никто другой из его мира не мог обладать такой сконцентрированной, такой контролируемой внутренней силой. Она была где-то далеко, возможно, на другом берегу реки, в аристократическом квартале, но ее «Песня» достигала и этих трущоб, словно предупреждение или приветствие.
Он открыл глаза. Тревога не ушла, но она превратилась в холодную, твердую уверенность. Игра усложнилась. Теперь он был не просто охотником и мишенью для уличного отребья. Он был фигурой на шахматной доске, и противник сделал свой ход, даже не тронув фигуру.
Когда он наконец вернулся в «Убежище крыс», его встретила необычная картина. Сэр Уильям не метался и не сидел в позе обреченности. Он стоял у камина, в котором, наконец-то, пылал более-менее сносный огонь, и помешивал в подвешенном над ним котелке некое варево. Запах был не отвратительным, а даже, что удивительно, съедобным - пахло луком, дешевой колбасой и чем-то травяным.
- Вы вернулись, - произнес Уильям, и в его голосе не было ни капли прежнего высокомерия, лишь усталая деловитость. - Я вспомнил, что в армии, во Фландрии, нам иногда приходилось самим готовить. Получалось скверно, но есть было можно. Думаю, и тут справлюсь.
Халид молча снял плащ и повесил его сушиться на гвоздь у двери. Он наблюдал за аристократом, который пытался приспособиться к своему новому, унизительному положению. Это было даже более показательно, чем его прежние жалобы. Отчаяние, доведенное до предела, рождало не слом, а странную, жесткую решимость.
- Блэкторн согласился, - сообщил Халид, подходя к огню и протягивая к нему руки. Тепло было слабым, но приятным.
Уильям кивнул, не отрывая взгляда от котелка.
- И что теперь? «Элизиум»... Я слышал о нем. Мимоходом. Место, куда не попасть по приглашению. Туда... допускают. Говорят, там решаются судьбы кораблей, целых торговых компаний. Игрушки для титанов.
- Каждый титан когда-то был грудой глины, - отозвался Халид. Его взгляд упал на руки Уильяма - на порезы от ножа и сажу под ногтями. - И у каждого есть слабость. Блэкторн - их слабость. Отчаявшийся человек - самый ненадежный винтик в любой машине.
Они ели варево Уильяма молча. Оно было пересоленным и немного подгоревшим, но для промозглой ночи в трущобах - почти пиршеством. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев и завыванием ветра снаружи, Халид размышлял. Он думал не о плане, не о «Элизиуме», а о природе цепей. Блэкторн был в цепях долга. Уильям - в цепях своего происхождения и падшего статуса. А он? №13, Халид, «Кремень»... Он был в цепях чужой мести, чужой философии. Цепи Учителя были прочнее железных, ибо были выкованы из спасения, обучения и цели.