Его «Внутренняя Песня» не спала. Она вибрировала на низкой, тревожной частоте, сканируя пространство за пределами убежища. Он уловил возвращение Уильяма — его резонанс был сбивчивым, нервным, с оттенком некоего нового, горького решительства. Уловил и то, как Молли, проводив его, растворилась в ночи, ее «Песня» — быстрая и пугливая, как у загнанной мыши.
Но за всеми этими знакомыми нотами скрывалась другая. Та самая, холодная и стальная. «Сова». Она не приближалась, не атаковала. Она была подобна хищной птице, парящей на огромной высоте, чей зоркий глаз видит каждое движение на земле. Ее присутствие ощущалось как едва уловимый диссонанс в симфонии города, легкая рябь на воде, выдающая подводное течение.
«Она ждет, — беззвучно констатировал про себя Халид. — Но чего?»
Ответ пришел с рассветом, но не в виде кинжала или пули, а в виде тихого стука в дверь. Не настойчивого, не угрожающего. Вежливого, почти учтивого. Стука, не оставляющего сомнений — тот, кто за дверью, знает, что он внутри.
Рука Халида сама собой легла на рукоять клинка. Уильям замер у камина, его лицо вытянулось от страха.
— Не открывай, — прошептал он.
Халид медленно поднялся. Боль в спине дернула его за живое, но он заставил ее замолкнуть. Он подошел к двери, не делая ни звука, и прильнул глазом к узкой щели между косяком и рассохшейся древесиной.
За дверью никого не было. Вернее, не было никого на уровне его глаз. Взгляд опустился ниже. На пороге лежал небольшой, аккуратный сверток из темного вощеного полотна. Рядом с ним, на брусчатке, была нарисована мелком стрела, указывающая вглубь тупика.
Он отодвинул засов и, прижавшись спиной к стене, распахнул дверь. Улица была пуста. Туман начинал редеть, превращаясь в грязную дымку. Сверток лежал на своем месте, безобидный и молчаливый.
Халид поднял его. Он был легким. Внутри не ощущалось ничего, кроме плоского прямоугольного предмета. Он вернулся в подвал, захлопнул дверь и развернул полотно.
На его ладони лежала игральная карта. Пиковая дама. Лицо королевы было бесстрастным, ее тонкие пальцы сжимали загадочный цветок. Но это была не обычная карта. Кто-то тонким, острым инструментом — возможно, кончиком стилета — процарапал на ее поверхности дополнительные детали. На месте одного из глаз теперь была крошечная, идеально прорисованная сова. А в углу, вместо стандартного знака масти, красовался миниатюрный герб: песочные часы, обвитые змеей.
Уильям, заглянув через плечо, ахнул.
— «Элизиум»... Это их знак. Но зачем они...
Халид перевернул карту. На обороте, тем же методом царапин, был нанесен короткий адрес в Сити и время: «21:00».
Ни угроз. Ни объяснений. Лишь приглашение. Или вызов.
— Это ловушка, — заявил Уильям, его голос дрожал. — Самоубийство — явиться туда.
— Возможно, — согласился Халид, не отрывая взгляда от пронзительного совиного глаза на карте. — Но они не стали бы устраивать засаду здесь, если хотят меня убить. Они прислали бы двадцать наемников, а не одну карту. Это... сообщение.
Он положил карту на грубый деревянный стол. Его разум работал с холодной скоростью, анализируя возможные ходы. «Сова» знала, где он. Значит, его убежище скомпрометировано. Но она не напала. Она предложила встречу. Почему?
«Потому что ты перестал быть просто проблемой. Ты стал игроком», — прозвучал в его голове голос Учителя. — «И с игроками либо договариваются, либо убирают с доски элегантно».
Он посмотрел на Уильяма.
— Нам нужно новое убежище. Сейчас.
Переезд занял несколько часов. Халид, используя информацию от Локвуда и Молли, нашел заброшенную скорняжную мастерскую в другом конце Уайтчепела. Место было немногим лучше предыдущего, но имело два выхода и несколько укрытий. Они перемещались поодиночке, окольными путями, и Халид все это время чувствовал на себе незримый, оценивающий взгляд. «Сова» наблюдала. И позволяла им уйти.
Это было унизительно и отрезвляюще одновременно.
Весь день Халид потратил на подготовку. Он не строил иллюзий. Встреча могла быть как переговорами, так и дуэлью. Он проверил каждое лезвие, каждый флакон. Он мысленно проигрывал возможные сценарии, заставляя свой разум оставаться гибким, как сталь клинка.
За час до назначенного времени он вышел. Уильям остался в новой конуре, его «Песня» была похожа на трепет зайца, прижавшегося к земле.