Вернувшись в убежище, он сменил одежду. Образ Якоба ван Дейка был здесь бесполезен. Он создал нового персонажа — скромного клерка, возможно, переписчика из юридической конторы, в поношенном, но чистом сюртуке, с кожаным портфелем. В портфеле лежали не документы, а смерть в разных ее проявлениях.
— Вы не вернетесь, — мрачно констатировал Уильям, провожая его взглядом.
— Тогда считайте, что ваши долги аннулированы, — бросил ему на прощание Халид, и в его голосе прозвучала усталая шутка.
Он вышел в вечерний город. Его «Песня» была напряжена до предела, фильтруя каждый звук, каждый взгляд. Он шел не самым коротким путем, делая петли, заходя в толпу и снова выныривая из нее, проверяя, не ведет ли кто-то хвост.
Ничего.
Ровно в двадцать один час он переступил порог кофейни «Грешам». Воздух был густым от запаха свежемолотого кофе, дорогого табака и воска для мебели. Гул голосов был ровным, деловым. Никто не поднял на него взгляда.
Он осмотрел зал. В дальнем углу, у стены, сидел одинокий мужчина. Не молодой, но и не старый, с невыразительными чертами лица и в очках с простыми стеклами. Он пил кофе и читал какую-то брошюру. Перед ним на столе лежал такой же кожаный портфель, как у Халида.
Парадокс шпионажа: чтобы скрыться, нужно выглядеть как все. Этот человек был воплощением незаметности.
Халид подошел к стойке, заказал черный кофе и, дождавшись, пронес его к столику неподалеку от незнакомца. Он сел спиной к нему, но его «Песня» была направлена точно на него.
Резонанс мужчины был... почти нулевым. Приглушенным, нарочито плоским. Как будто он умел ставить на свою внутреннюю энергию глушители. Это был профессионал.
Минуту спустя мужчина откашлялся. Негромко, вежливо.
— Простите, сэр, не подскажете, который час?
Халид медленно повернул голову. Их взгляды встретились на долю секунды.
— Боюсь, мои часы отстают, — ответил он. — Но, кажется, Сова ждет рассвета.
В глазах мужчины ничего не изменилось. Ни единой мышцы не дрогнуло на его лице.
— Благодарю вас, — он кивнул, отхлебнул кофе и, оставив на столе несколько монет, поднялся. Его портфель остался стоять рядом со стулом.
Он не оглянулся ни разу, вышел из кофейни и растворился в вечерней толпе.
Халид оставался на месте еще пять минут, допивая свой горький, невкусный кофе. Его нервы были натянуты струнами. Он ждал выстрела, крика, чего угодно.
Ничего.
Он встал, взял свой портфель и... поменял его местами с портфелем незнакомца. Действие было отработано до автоматизма, заняло меньше двух секунд.
С портфелем в руке он вышел на улицу. Никто не последовал за ним. Он шел, ожидая, что вот-вот сработает взрывчатка или откроется окошко в соседнем здании.
Но Лондон жил своей обычной жизнью. Кареты, газовые фонари, спешащие прохожие.
Только когда он углубился в темный, безлюдный переулок в полумиле от кофейни, он позволил себе остановиться. Прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, он открыл портфель.
Внутри не было бомбы. Не было денег. Не было оружия.
Там лежала тонкая папка с несколькими листами бумаги. И сверху, на самом верху, лежал знакомый предмет.
Деревянная лошадка Десятого.
Той самой, что он оставил в своем старом убежище в «Убежище крыс».
Ледяная волна прокатилась по его спине. Они не просто знали, где он был. Они побывали там. Они взяли это. Самую его большую, его личную тайну.
Его рука дрогнула, когда он взял игрушку. И только тогда он увидел, что на ее шершавом боку, тоже методом тонкой прорезки, был нанесен новый символ.
Крошечный, идеально вырезанный песочные часы со змеей.
Халид стоял в темноте переулка, сжимая в одной руке деревянную лошадку, а в другой — папку с документами. Внутри него все застыло. Гнев, ярость, холодная расчетливость — все было сметено одной всепоглощающей волной леденящего ужаса. Они не просто нашли его убежище. Они взяли самую сокровенную, самую болезненную часть его прошлого. Они дотронулись до Десятого. До мальчика №13.
Это было послание, понятное без слов: «Мы везде. Мы можем дотянуться до чего угодно. До любого твоего воспоминания. До любой твоей слабости».
Его «Внутренняя Песня», обычно такой четкий и послушный инструмент, звенела, как разбитый колокол. В ее звучании была паника, фальшь, диссонанс. Он силой воли заставил себя сделать вдох. Глубокий, медленный. Потом выдох. Он мысленно представлял, как настраивает струны, возвращая им прежнее натяжение.
«Боль — это информация. Страх — это информация. Прими их. Обработай. Действуй».
Он сунул лошадку во внутренний карман, прижав ее к груди, и сосредоточился на папке. Зажигать огонь здесь было безумием. Он двинулся дальше, вглубь трущоб, пока не наткнулся на заброшенную угольную печь позади какой-то давно закрытой прачечной. Забравшись внутрь, в абсолютную тьму, защищенный от посторонних глаз, он наконец достал зажигательный прибор — крошечную масляную лампочку с отражателем, дававшую узкий сноп света.