Он не пошел обратно на мельницу. Это место, как и скорняжная мастерская, теперь было скомпрометировано. Вместо этого он углубился в лабиринт самых грязных и безлюдных доков Ист-Энда, где воздух был густ от запаха смолы, гниющих отбросов и соли. Он нашел полузатопленную баржу, брошенную у дальнего пирса. Ее трюм, пропахший рыбой и стоячей водой, стал его новым, временным пристанищем. Здесь, в почти полной темноте, нарушаемой лишь бликами света, проникающими сквозь щели в прогнившем корпусе, он наконец позволил себе остановиться.
Дрожащими от напряжения руками он достал книгу. Она была тяжелой, в темно-коричневом кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков. Он разжег свою крошечную лампу, и в ее тусклом свете принялся листать страницы, покрытые аккуратными колонками цифр, именами, датами. Это был не просто учет средств. Это была карта. Карта финансовых потоков, связывавших подставные компании в Лондоне, Амстердаме и Генуе с сомнительными предприятиями в Ост-Индии и счетами в швейцарских банках. И повсюду, как лейтмотив, мелькали знакомые имена-ширмы: «Аурум», «Аль-Мани», «Аль-Хашими». И переводы, помеченные лаконичным кодом «С.М.Р.» — «Серебряный Меридиан», не иначе.
Но самое интересное находилось в конце, на нескольких листах, вшитых в переплет отдельно. Это были не цифры, а отчеты. Краткие, зашифрованные, но узнаваемые для посвященного. Отчеты о ликвидациях, о компромате, о вербовке. И подписи — не Мортимера. Инициалы. «Р.А.».
Рашид аль-Дин. Его Учитель.
Халид сидел, опершись спиной о холодную, влажную стену трюма, и смотрел на эти знакомые закорючки. Последние сомнения рухнули. Лейла не лгала. Учитель был не благородным садовником, подрезающим ветви во имя баланса. Он был бухгалтером смерти, считающим барыш от чужих страданий. Война с «Меридианом» была не идеологической. Она была войной двух монополий за контроль над финансовыми потоками мира. А он, Халид, был наемным легионером, сражавшимся за интересы своего Цезаря.
Горечь подступала к горлу, едкая и безжалостная. Он думал о Десятом. Узнал ли он правду перед смертью? Догадывался ли, что его устраняют по приказу того, кого они оба считали спасителем? Или он умер в счастливом неведении, веря в мечту о море?
Халид закрыл глаза, пытаясь заглушить боль. Но вместо тьмы перед ним вставали образы. Рашид, объясняющий ему тонкости «Внутренней Песни». Тот же Рашид, ставящий галочку в отчете напротив имени «Агент №10 — устранен».
Внезапно его «Песня» снова встрепенулась. Не тревожно, а... ожидающе. Мягкий, влажный холодок пробежал по коже. Он поднял голову. В луже грязной воды на дне трюма, отражавшей свет его лампы, он увидел движение. Не свое. Другое. Чье-то отражение склонилось над ним.
Он не обернулся. Он знал, кто это.
— Элегантно, — прозвучал за его спиной низкий, мелодичный голос. — Грубовато, но эффективно. Ты оставил их перегрызать друг другу глотки из-за пустого места в сейфе. Я впечатлена.
Лейла. Она стояла в нескольких шагах от него, на наклонном трапе баржи. Как она нашла его — было загадкой. Возможно, следила все это время. Возможно, чувствовала его «Песню», как и он ее.
— Ты знала, — тихо сказал Халид, не поворачиваясь. — Ты знала, что там будет «Кремень». И агент «Меридиана».
— Я подозревала, — поправила она. Его спина чувствовала ее приближение. — Знание — это роскошь, которую мы редко можем себе позволить. Мне нужна была проверка. И твоя реакция. Ты прошел ее. Ты не побежал к ним с повинной. Ты не попытался убить их обоих в слепой ярости. Ты использовал ситуацию. Это признак ума.
Она обошла его и села на корточки напротив, ее глаза в полумраке казались черными безднами. Ее взгляд упал на книгу у него на коленях.
— И ты взял главный приз. Теперь ты понимаешь? Понимаешь, ради чего нас использовали?
— Я понимаю, что был дураком, — хрипло выдохнул Халид. — Слепым щенком, как ты и сказала.
— Щенки кусаются, когда прозревают, — она протянула руку, но не к книге, а к его груди, словно чувствуя сквозь ткань деревянную лошадку. — Теперь у тебя есть клыки. И выбор. Что ты будешь делать с этой правдой?
Он посмотрел на нее, и впервые за долгое время его взгляд был прямым и открытым. В нем не было ни доверия, ни покорности. Было лишь холодное, выжженное дотла решение.
— Я собираюсь сжечь их мир дотла, — сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни пафоса. Только констатация факта. — И того, кто стоит во главе. Рашида.
Уголки губ Лейлы дрогнули в подобии улыбки. В ее гладах вспыхнул отблеск того самого, древнего огня, что начинал тлеть и в нем.