Он дождался глубокой ночи, когда дождь превратился в сплошную стену воды, и отправился в район самых грязных и шумных доков. Там, в таверне «Утопленник», где собирались контрабандисты и дезертиры, он нашел то, что искал — пьяного курьера, работавшего на мелкого ростовщика, чьи дела, как знал Халид, иногда пересекались с интересами «Миража». Человека, который за пару монет был готов отвезти любой груз, не задавая вопросов.
Он сунул ему в руку маленький, туго свернутый свиток, залитый воском. На воске не было оттиска.
— Для старого друга в Гринвиче, — прошептал Халид, всовывая ему в другую руку серебряную монету. — Только в руки. Скажи, что это от «Слушающего Ветер». Больше ничего.
«Слушающий Ветер» — один из старых, почти забытых позывных, которые они изучали в «Кузнице» как исторический курьез. Надежда была слабой, почти призрачной. Но другой не было.
Курьер, мутно глядя на монету, кивнул и сунул свиток за пазуху.
Халид вышел из таверны обратно в ливень. Послание было крайне лаконичным и написано шифром, который знали лишь несколько старших мастеров, включая Келима. Всего три слова: «Сокол клюет своего сокольничего».
Если Келим получит это и если у него хватит смелости... Если, если, если...
Он вернулся в свою конуру в Саутварке, мокрый до костей, но не чувствуя холода. Внутри него горел новый огонь — не ярости, а холодной, терпеливой решимости. Он сделал свой ход. Теперь очередь была за другими. А пока они думали, он будет готовиться. Он изучал бы город, его богатые кварталы и зловонные трущобы, искал бы щели в броне системы, созданной Рашидом. Он стал бы тенью, которая учится. Тенью, которая ждет.
И когда придет время, он ударит не как молот, а как яд, медленный и неотвратимый, поражающий самую суть врага. Он начал свою войну с одиночества и предательства. И он был готов вести ее до конца, даже если этому концу суждено было стать его собственным.
Дни, последовавшие за отправкой послания, тянулись мучительно медленно. Халид жил в подвешенном состоянии, как паук, затаившийся в центре собственной паутины в ожидании вибрации. Он сменил еще два укрытия, каждое более убогое и незаметное, чем предыдущее. Он почти не спал, проводя часы в неподвижных медитациях, оттачивая свою «Внутреннюю Песню» до состояния абсолютной прозрачности. Он учился не просто слушать город, а слышать его скрытый ритм — движение капитала, шепот закулисных сделок, тихий гул страха, исходящий от таких, как был он сам.
Он наблюдал. Следил за зданием, которое, как он знал, было одним из фронтов «Аурума». Фиксировал лица, входящие и выходящие. И ждал. Ответа от Келима. Или любого другого знака, что его послание не утонуло в безразличном море Лондона.
На четвертый день, на рассвете, когда город только начинал пробуждаться в сером предрассветном свете, он сидел в своей очередной конуре — на этот раз на чердаке над лавкой торговца старым железом. Внезапно его «Песня», до этого бывшая лишь фоновым гулом, дрогнула. Не тревожный сигнал, а мягкий, почти невесомый резонанс, похожий на шелест шелковых штор. Он был едва уловимым, на самой грани восприятия, и исходил откуда-то с улицы.
Он подошел к запыленному слуховому окну. Внизу, в грязном переулке, стоял уличный торговец, предлагая сонным прохожим горячие булочки. Ничего необычного. Но его крик... «Свежие булочки! С пылу, с жару! Булочки для сокольничего!»
Сокольничего.
Сердце Халида пропустило удар. Это был не случайный возглас. Это был пароль. Ответ.
Он не бросился вниз. Он оставался на месте еще час, наблюдая, сканируя окружение на предмет засады. Но переулок жил своей обычной жизнью. Торговец, продав свою выпечку, вскоре ушел, насвистывая какую-то бесхитростную мелодию.
Только тогда Халид спустился. Он подошел к месту, где стоял торговец. Ничего. Ни записок, ни знаков. Он уже начал думать, что это была игра воображения, порожденная напряжением, когда его взгляд упал на водосток у стены. Внутри, аккуратно прислоненный к кирпичной кладке, лежал узкий, туго свернутый металлический футляр, похожий на те, в которых хранят чертежи.
Он поднял его, не привлекая внимания, и вернулся на чердак. Футляр был запечатан. Вскрыв его, он обнаружил внутри не чертежи, а единственный лист тончайшей, почти прозрачной бумаги. На нем не было ни приветствия, ни подписи. Лишь схема. Схема здания, которое он узнал — один из банков в Сити, ассоциирующийся с «Аль-Хашими». И на схеме был помечен один, конкретный сейф в хранилище. Рядом с ним стояли цифры — не номер сейфа, а координаты. Широта и долгота. И подпись: «Корень древа».