Они разошлись, оценивая друг друга. Первая разведка боем закончилась вничью. Пот выступил на лбу Халида. Он дрался с лучшими убийцами «Миража», но Аиша была иной. Она знала все его приемы. Более того, она знала его. Его стиль, его привычки, его слабости.
— Слишком много силы, Халид, — прошипела она, кружа его. — Всегда слишком много силы. Ты ломаешь, а не находишь слабое место. Это тебя и погубит.
Она снова атаковала. На этот раз ее атака была не физической, а психологической. Она говорила, вплетая слова в танец смерти.
— Ты думаешь, ты особенный? Что твоя месть за того мальчишку делает тебя благородным? Все мы здесь из-за личных обид. Рашид убил моего брата. Не как агента. Как человека, который оказался не в том месте не в то время. Просто... устранил помеху.
Она бросила в него с веером три иглы. Он успел отбить две клинком, который выхватил из-за спины, третья впилась ему в плечо. Жгучая боль. Яд? Нет. Чистая боль. Она играла с ним.
— Я ждала. Ждала, когда он достаточно уверует в свою неуязвимость. Когда соберет все свои богатства в одном месте. И ты... ты все испортил! — ее голос сорвался на крик, и в этот миг ее «Песня» дрогнула. На мгновение. Но Халид уловил это.
Она была не так холодна, как казалось. Под льдом кипела та же ярость, что и в нем. И эта ярость была ее слабостью.
Он перешел в наступление. Не пытаясь бить точно, он обрушил на нее град быстрых, мощных ударов, заставляя ее отступать, парировать, тратить силы. Он видел, как ее глаза расширяются от удивления. Она ждала тактики, финтов, а он давил грубой силой, как таран.
— Сила? — рыкнул он, блокируя ее удар и отвечая таким же, что отбросил ее к стене. — Ты говоришь о силе? А что твое ожидание? Твое подчинение? Это не сила! Это трусость!
Его слова попали в цель. Ее лицо исказила маска чистой ненависти. Она забыла о технике и бросилась на него с тем же слепым гневом, который когда-то двигал им самим.
И это была ее ошибка.
В ее ярости был разрыв. Ее «Песня» потеряла свою кристальную чистоту, в ней зазвучали фальшивые, разорванные ноты. Халид поймал этот диссонанс. В ее атаке была дыра. Небольшая, но смертельная.
Когда она занесла руку для решающего удара, он не стал уворачиваться или блокировать. Он сделал то, чего она никак не могла ожидать. Он подставился.
Ее стилет вонзился ему в бок. Боль была ослепительной, огненной. Но он поймал ее руку, прижал ее к своей ране, не давая вытащить клинок. И его собственная рука с коротким кинжалом совершила одно-единственное движение. Быстрое. Точечное. Как удар шпагой.
Клинок вошел под ребра, точно в сердце.
Аиша замерла. Ее глаза, полные ярости, вдруг округлились от изумления. Она смотрела на него, не в силах понять, как это произошло. Ее «Песня» оборвалась на полуслове, сменившись нарастающим, хаотичным вихрем, а затем — на абсолютную, звенящую тишину.
— Иногда... — хрипло прошептал Халид, глядя в ее затуманивающиеся глаза, — ...нужно подставить себя, чтобы нанести удар.
Он отпустил ее, и она беззвучно осела на пол, темное пятно быстро растекалось по ее темной одежде.
Он стоял над ней, тяжело дыша, чувствуя, как из его раны сочится горячая кровь. Он победил. Но это не была победа. Это было... уничтожение. Уничтожение того, кто был так похож на него. Зеркального отражения его собственной мести.
Он вытащил стилет из своего бока, стиснув зубы от боли. Время истекло. Где-то наверху уже могла подниматься тревога. Он поднял портфель с драгоценными папками и, шатаясь, побрел к выходу из хранилища. Он оставлял за собой не только доказательства преступлений Учителя, но и тело той, что могла бы стать его союзницей, если бы их пути разошлись не так трагично.
Он вышел в коридор. Было пусто. Его «Песня», несмотря на боль и потерю крови, уловила отдаленные крики на улице — работа Наковальни. Диверсия сработала.
Он двинулся к выходу, каждый шаг отдавался огнем в боку. Он был ранен. Он был один. Но у него в руках было то, за чем он пришел. Оружие, способное разрушить жизнь его врага. И теперь ничто не могло остановить его на этом пути. Даже его собственная, истекающая кровью тень.
Он шел по коридорам банка, и каждый шаг отдавался огненной пульсацией в боку. Кровь пропитывала его одежду, теплая и липкая, но он заставлял себя двигаться ровно, не быстрее и не медленнее, чем подобало Чарльзу Уинтропу, завершившему ревизию. Его лицо, под слоем грима, было маской безразличия, но внутри все кричало от боли и адреналина. Он чувствовал на себе взгляды служащих, но ни один не решался остановить важного ревизора из Банка Англии с бесстрастным и чуть надменным выражением лица.
Его «Внутренняя Песня», сквозь туман боли, уловила нарастающий гул с улицы. Где-то кричали, слышался лошадиный топот и возгласы. Наковальня отрабатывал свои деньги. Суматоха была его лучшим прикрытием.