Е. Рудавский вдруг ощутил легкое и теплое колебание всего тела, необыкновенно большая волна радости овладела им. Он прислонился к двери и, почувствовав ее холод, замер. А. Сабанеев выпустил в него все патроны, а затем ушел, кинув к ногам его револьвер. Он так и остался стоять, прислонившись к своей двери, грузно опираясь на кол. Наган лежал подле его ног. Люди шли мимо, но большинство пьяные, видели грозную фигуру человека, охранявшего свой дом, и сторонились его. Прошло мимо него много хулиганов, а затем дело выяснилось только тогда, когда впавший в отчаяние А. Сабанеев, ожидавший какого-то огромного наказания, пошел и заявил на себя в милицию. В исправдоме его научили говорить, что убил он по пьяному делу, плохо помнит, а вообще он очень любил Е. Рудавского, который был хулиган и драчун и кинулся с колом на стенку. Первой к трупу Е. Рудавского пришла Агафья. Она холодно посмотрела и поцеловала его в покрытые инеем губы — и сказала: «После всего мы его похороним за счет общины», — и его понесли милиционеры.
Глава семьдесят шестая
[Вавилов] сам пришел к выводу без разговоров с Ложечниковым, что ему необходимо побороть в себе страх кражи — и он стал прилагать к этому все усилия. Пицкус, после его победы над Колесниковым, перешел окончательно к нему. Вавилов пошел к Ложечникову, но тот задумчиво раскладывал на окне листья табака, принял его сухо — и все был недоволен собой, что вот, знаю, что зимнее солнце не сушит, а все-таки сушу! Больше он ни о чем не желал говорить.
Вавилов понял, что он должен надеяться на свои силы. Ему сообщили в ячейке, что он должен выступить на показательном процессе против С. П. Мезенцева. Он зашел к Колпинскому, он его пленял тем, что все говорил о болезнях, читал какие-то журналы — опять у него сидел веселый док тор. Они говорили со странной любовью о болезнях, — и Вавилов слушал их с удовольствием и надеждой. Ему опять стало казаться, что он болен, что ему не стоит ничем заниматься и что не лучше ли ему полечиться. Он тоже, со сладострастием, проверил, что Груша очень нежна к Колпинскому.
Колпинский сказал, что с этим делом едва ли что выйдет. Рабочие опять начнут воровать. Они возвращались с катка. И гордость Вавилова слегка была задета. Они вышли на площадь перед Храмом Петра и Павла посмотреть, как Осип Петров, один из «пяти-петров», снимает крест.
Осип, чувствуя страх и омерзение, — он был даже религиозным человеком, — закладывал петлю. Ветер был холодный. Осип виден на огромном пространстве. Яркими пятнами плыли купола Кремля. Петля закреплялась; особенно трудно было завязывать веревку. Внизу стояла толпа; в первый день ему было страшно, но вот уже неделя, как он лезет по шпилю: братья хотели начать корчевание — и пригласить рабочих-сезонников. Он полз железной лестнице; вылезал на холод, и самое страшное было лезть по этой лестнице; но как только он привязывал себя, так он начинал бояться, — и самое страшное было отвязывать себя — и спускаться по лестнице.
В темноте, когда он вылезал и старичок тащил его к жаровне с углями, он чувствовал страх и тяжесть во всем теле. Он старался только усесться, дабы ощутить и пощупать пыль на доске, холодную пыль, всегда и каждый раз принимаемую им за землю. Он почувствовал озлобление — радостное, — когда железо креста завизжало под его рукой. Он пилил — он делал свои крестьянские движения и ощущал уверенность во всем теле, ту уверенность, которой у него не было и которой он не знал, получит ли когда, впервые не видя и не злясь, и только по урокам старичка актера, который искал страшно популярность и всем твердил, что это делает он, К. Л. Старков, но ему не верили и думали, что у него все выдумки, а главное выполнение принадлежит Осипу Петрову.