— Я согласен, — и священник Богоявленский перекрестился, — будем считать, что в Кремле есть свой епископ, готовый принять паству.
О. Гурий жестко улыбнулся:
— И мученический венец?
Священник Богоявленский почтительно замахал на него руками и отошел. Гурий бродил всю ночь по Кремлю. Исчез туман. Он увидел огромное пространство, ему показалось, что идут к пристани четверо: он узнал цветные халаты узбеков, Е. Дону и актера. Любовь к театру объединила этих людей — и актер повез Е. Дону учиться, а Измаил похоронил Мустафу. Так [Гурию] рассказал один из плотовщиков, все-таки отказавшийся от дела и перешедший к нему. Он благословил его — и отправил в свой дом.
Мимо с кирками, пилами поднимались плотники, каменщики — и среди них о. Гурий увидел многих плотовщиков. Все они с хохотом вспоминали Агафью — и о. Гурий, сидя на лавочке, едва ли скрытый акацией, слушал их насмешки и понял, что Вавилов уже достаточно, что называется, использовал момент. Но он был уверен в себе — и горд.
Е. Чаев остановился на площадке вместе с архитектором, и они распределяли группы рабочих и десятников — какие начать ломать церкви.
— У нас сегодня задача агитационная, исключительно агитационная, — говорил Е. Чаев. — Мы хотим показать, что будут не насмешки, мы к предметам культа отнесемся вежливо, — мы и напишем, и на словах, я буду говорить, как бывший церковник, что из церквей нам нужен Кирилл. Только Кирилл.
Архитектор соглашался с ним. Он говорил с веселым энтузиазмом, и о. Гурий думал, что самое гнусное — это российские энтузиасты — строители из интеллигентов. Таланту ни на грош… Еварест подошел ближе. О. Гурий не шелохнулся и упал на колени.
— Господи, — сказал он вслух, — позволь нам молиться за врагов наших.
И он почувствовал себя счастливым. Но и Еварест Чаев чувствовал себя счастливым.
Глава сотая
Глава эта первая и последняя
Они долго и с большим трепетом ожидали, когда же даст гудок пароход. Вавилов убеждал народ не волноваться. Наконец, властный и влажный гудок. Вавилов вообразил, с каким лицом Тизенгаузен держит гудок. Он гудел упрямо. Вавилов почувствовал, что смеется. Овечкина держала его за руку. Он руководил погрузкой. Был еще туман, розовый. [Люди] тащили скарб. Человек пришел с клеткой обезьян. Б. Тизенгаузен стоял гордо. Рядом с ним красовалась его будущая жена, Даша. Т. Селестенников повел Вавилова к машинам. Они спустились. Он смотрел на машины. Они были тщательно начищены. Т. Селестенников сказал:
— Пошли. И с ними происходят часто чудеса, они как люди.
— Именно, — повторил Вавилов.
Рука нашла его руку. Он пожал ее. Да, он любит Л. Овечкину. Раздался смех, а затем гудок. Он обернулся. Это была Зинаида. Она что-то сказала. Машины сытно чмокнули, взметнулся поршень, они вышли. Овечкина, положив голову на колени Ложечникову, дремала. Он закурил, хитро взглянул на них — и отвернулся.
Пароход отчаливал медленно, но гордо. Пустили баржу. Берег был пустынен. Остатки скарба валялись кое-где. Зинаида сказала:
— Если окажется возможным, вселим в Кремль эту бедноту. Перевозить их на смены сможет этот же пароход. Я говорила с Б. Тизенгаузеном, он сказал, что сейчас он объедет железный мост, его можно не разбирать, что раньше служило препятствием, фарватер прочистим — и пошло. Баржу-пристань так и упрем, дадим за нее вексель горсовета. Никто не посмеет нам помешать.
Пицкус сидел на ветках. Вавилов удивился.
— Ты велел мне прийти — и принести семь веток, которые ты велел срубить. Я подумал, для растопки.
Они были голые, омерзительные.
— Брось, если тебе не трудно.
— Мне не поднять. Колесников!
Колесников подошел и сбросил. Он стоял грустный и огромный. Зинаида сказала:
— Конечно, я пришла не затем, чтобы говорить тебе, Вавилов, свои проекты, я думаю, ты их сам лучше меня можешь придумать. Я не могу быть твоей женой, я боролась долго, даже пробовала Колпинского выбрать. Давай относиться дружески.
Они зашли за навес.
— Вот попробуй обнять меня.
Она его обняла, поцеловала.
— Видишь, ничего не выходит, время пропустили, а получилось, что хорошо и сделали, что пропустили.
Она пожала ему руку.
— Да, друзьями. То, что ты сделал над собой, надо мной, то, что ты укрепил веру, — я думаю, — успех случайный, не будем очень гордиться.