— И побольше дюжины, — самодовольно сказал Жаворонков.
— Измял ты их?
— Да не измяты, а сложены.
— Шелковые, что ли?
— Бумажные.
— Маленькие размером, значит?
— Нормальные.
— Ну да черт с ними, есть о чем разговаривать! Спасибо. Где нашел-то?
— А у себя в сундучке.
— Любопытно, как я их мог только засунуть под сундук.
— Да нет, в сундучке.
— Извини, но в сундук я твой не лазил.
— Да зачем вам туда лазить? Кроме меня да бога никого туда не пускается.
— Что ж, выходит, что ты у меня их и спер.
— Я спер? Мои кровные.
— Твои. Зачем же ты мне их даешь?
— На дело.
— Делов у меня много.
— А на то самое. На несчастную религию, в пользу вашего скрытого креста. Мне одно только желательно, хоть я и погибнуть могу в этом деле, — скажите, что помощь вам оказывает Жаворонков, и он всегда с вами.
— Платками.
— Да нет, не платками тут, а делом.
Черпанов пощупал деньги в кармане.
— Действительно шуршат. А я думал, мои носовые платки, я их всегда теряю. Сколько же их тут?
— Двести пятьдесят. Вы бы мне расписочку о вступлении в коммуну от вашего скрытого креста.
— Какого скрытого?
— А скрытого Красного Креста, который пришел в лице вас на помощь запуганным. Я могу вести молитвы, даже так ловко, что никто и не догадается, которые опасаются, я знаю такую краткую и убийственную на врагов молитву, которую, можешь и в компартии состоять, — читай, и все простится и все в нашу сторону повернется.
Черпанов передал ему платок обратно.
— Ты ошибаешься, Жаворонков, у нас атеистическая коммуна.
— Человек с такими удостоверениями, как у вас, в нашу трущобу не залезет. Мне тоже известно и про стадион. Никто, кроме вас, не может повернуть и увести нас от стадиона. Вам дали неограниченные полномочия, и вы, увидев вокруг меня бога, как я им поворачивать могу, поняли, что возможно только при этом условии нести жребий.
Жаворонков наклонился и прислонился к его коленям.
— Не я обнимаю, а бог тебя обнимает.
— Давай монету, — сказал Черпанов. — Но деньги нам, повторяю, твои, Жаворонков, не нужны, и было б лучше, если б ты достал мне костюм, который ты упустил, но я беру деньги в кассу коммуны, а в общем, пожалуй, надо тебя ввести в президиум.
Жаворонков все держал платок в руках, получил он его обратно не без удовольствия, и возвращать его ему не особенно хотелось.
— Когда же будет заседание президиума коммуны?
— Скоро. Я тебя извещу.
— Народ-то здесь вредный и не особенно верующий, их надо держать в руках. Вот если б вы мне позволили, я бы их сдержал.
— Ладно.
Черпанов ударил его по руке, он выронил деньги. Он наклонился. Черпанов наступил сапогом и сказал:
— Действительно, пока не уничтожат деньги, они могут употребляться совершенно в ложную сторону. Так государство изготовляет оружие, которое может быть направлено против него самого же. Вот здесь 250 рублей — это зачастую равняется 250 выстрелам из револьвера. Скрытый крест! Представьте, Егор Егорыч, сослан куда-то в Сибирь кулак или убийца или охранник. Получает от неизвестного лица 5 рублей. До этого он почти в полном отчаяньи, вокруг себя он наблюдает строительство новой жизни, в дебри проходят изыскательные партии, прокладываются дороги, находят уголь, нефть, торф, воздвигаются соц. города. Какое он чувствует одиночество! И вдруг — 5 рублей. Перевод. Есть, оказывается, люди, которые его помнят, которые сочувствуют ему. Весело становится убийце, он начинает надеяться на лучшую жизнь, он начинает думать: отлично, выстроить-то соц. города можно, а вот как в них прожить и кто в них будет жить? Он начинает искать вокруг себя друзей, он не доверяет, конечно, особенно, но все-таки начинает пронюхивать, нащупывать почву, и вот однажды он бежит. Он спокойно идет по глухим тропам. Далекий московский друг ведет его. Вот он приходит под Москву, ложится в канаву и ждет. Пятьдесят ударов камнем — по пяти рублей, пятьдесят револьверных выстрелов. Да, страшная жизнь при деньгах. Иди, Жаворонков. Оставляешь деньги-то?
Он мало понял из речи Черпанова, но расставаться с деньгами ему было тяжело, он понимал, что бьет правильно, но все-таки опасался. Он старался не смотреть на ногу Черпанова, не слушал его речь — но странно, в его речи звучали нотки. Черпанов явно подражал или передразнивал доктора, я не знаю.
— Да ведь оставляю, сказал.
— Но твердо ли оставляешь?
Жаворонков сказал медленнее и, если б сказал это Черпанов, менее дразня его, он бы взял их обратно.
— Раз топчешь, значит, знак от бога, чего ж тверже.