Кларе только разрешили одеть ребят, а на себя накинуть широкую полупелерину, которую француженки называли «Cache-misere», т. е. прикрытие нужды.
До глубокого вечера просидела она с ребятами на скамейке одного из бульваров, пока Осип бегал и отыскивал новое жилье. Но и тут беда не кончилась: квартирохозяйка не пустила жильцов с детьми.
Их выручила одна русская эмигрантка, которая уступила им свою комнату на ночь, уйдя ночевать какому-то из друзей. Можно поэтому представить себе, до чего трудно приходилось Кларе во время двухлетней болезни мужа, когда ей одной приходилось добывать средства существования для больного мужа и двух маленьких сыновей.
Вот как Клара в 1923 году писала о смерти своего мужа: «Никогда, никогда я не забуду того страшного дня. И тогда и теперь мне кажется, что этот день был без начала и без конца, был бесконечностью. Осип лежал почти два года парализованный в нижней части туловища. Врач подготовил меня к тому, что он приближается к концу, и, несмотря на это, я хваталась за надежду на чудо. И наступило ужасное 29 января. Я не спала всю ночь, работала, ухаживала за Осипом, давала ему лекарство. Около 5 часов утра я ясно почувствовала: смерть пришла за жизнью. Я была одна с умирающим и двумя маленькими мальчиками. Пришел врач. Осип был без сознания. Врач сказал, что можно вернуть Осипа к жизни на короткий срок, но что это причинит ему большие физические и психические страдания. Я отказалась».
В другом письме писала Елене Стасовой, что после смерти мужа она могла примириться с очень многим, кроме одного: «Мне казалось невозможным, непостижимым, что эта полноценная жизнь погасла в то время, как вокруг меня существовало весело и беззаботно так много ничтожеств». Но тут же Клара добавляла, что «океан массового страдания поглощает бурную реку личного горя» и выход из последнего можно найти только в борьбе. Она писала по этому поводу:
«Мы, которые так глубоко, так мучительно страдаем, мы счастливы, так как через работу и борьбу у нас вырастают крылья, которые уносят нас ввысь. А работа и борьба — это пульсация жизни».
И вот, потеряв самого близкого человека, который первым ввел ее в мир революционной борьбы и поэтому был ей особенно близок и дорог, Клара со всей страстностью своей пламенной натуры включается в подготовку I конгресса II Интернационала и в борьбу, которая тогда велась между гэдистами и поссибилистами. Из протоколов I конгресса мы узнаем, что Клара произнесла горячую и глубоко социалистически обоснованную речь о необходимости включения в законы о труде требования равноправия для женщин. Оппортунисты утверждали, что место женщин — только у домашнего очага. Клара с фактами в руках опровергла их, показав всю утопичность этого положения в условиях капитализма, которые ежечасно разрушают семью. Предложения Клары были приняты конгрессом.
В ноябре 1918 года волна революции смела монархию в Германии.
По всей Германии одна за другой слетали коровы с голов королей и герцогов.
С балкона дворца кайзера Карл Либкнехт провозгласил социалистическую республику.
Массовое шествие докатилось до рейхстага. В толпе скандировали: «Долой кайзера!», «Долой войну!», «Да здравствует республика». Два лидера СДПГ — Эберт и Шейдеман в это время обедали в столовой. Депутаты, ворвавшись в столовую, стали упрашивать Эберта и Шейдемана выступить перед толпой, собравшейся у рейхстага. Эберт отказался выступать.
Шейдеман, подойдя к окну, воскликнул: «Народ победил по всей линии! Да здравствует Германская республика!»
Эберт пришел в негодование. Шейдеман писал в своих мемуарах: «Стукнув кулаком по столу, он закричал на меня: «Это правда?» Я ответил, что «это» не только правда, но, по-моему, само собой разумеющееся. Тогда Эберт устроил сцену, которая меня весьма озадачила.
«Ты не имеешь прав провозглашать республику! — кричал он. — Будет Германия республикой или чем-то еще, может решить только Учредительное собрание!»
Шейдеман «не хотел, чтобы лозунг «Республика» стал достоянием только крайне левых кругов».
Временный революционный комитет, в состав которого входил Карл Либкнехт, сыграл в истории германской революции жалкую роль. Временный революционный комитет был абсолютно недееспособным. Ему не подчинялись даже вооруженные отряды, занявшие редакции. Отдельные рабочие отряды действовали по собственной инициативе.
КПГ не предвидела январского восстания, которое было полностью стихийным. Рабочие, которые участвовали в январских событиях, были в основном социал-демократами, а не спартаковцами или коммунистами. 8 января в правлении КПГ Карла Либкнехта упрекали за самовольное участие в стихийных массовых выступлениях. Роза Люксембург воскликнула: «Карл, разве это наша программа?!»