Выживают лишь группы, создавшие систему ритуалов, которая надежно охраняла коллективные ценности и способствовала душевному здоровью членов общества.
Социальная функция культуры — охрана общественных ценностей.
И искусство, и верования, и религия (идеология) оказываются неотъемлемой частью человеческой цивилизации.
Человеческая цивилизация основана на все большем и большем подавлении животных инстинктов, вытеснении их в бессознательное.
Александра Коллонтай считала, что детей надо забирать от матерей (она имела в виду рабочую среду).
Об этом свидетельствуют ее дневниковые записи:
«Опыт жизни, «мудрость» поучает сердце не трепетать радостью — эмоция радости так часто (как и с резолюцией) бывает построена на ложном восприятии… Такие случаи «учат», но и делают душу пугливо-осторожной и недоверчивой…
Эти дни я особенно часто жалела детишек рабочих. Как жестоко то, что зовется сейчас воспитанием под родительским оком, в семье! Как все нерационально, глупо!.. И насколько более человечно отнять у этих глупых девчонок-матерей их малюток, чтобы воспитывать в яслях, в детских садах и т. д. Ну, если не отнять (это «жестоко», говорят они, по отношению к матерям, хотя большинство тяготится своим материнством), то по крайней мере напрячь все силы общества, чтобы дать матерям надлежащие сведения. И это мало! Условия! Условия жизни надо изменить! Но меня злит, когда матери отмахиваются «во имя материнства» от общественного воспитания, точно не видят, что малютки гибнут под их глупым материнским «заботливым оком»!.. Перекармливают, недокармливают… укладывают спать бестолково, держат без воздуха… Ах! Тошно вспоминать и думать!»
Может быть, в чем-то она была права. Ведь то воспитание, которое дала Шуре ее мать, было хорошим.
Коллонтай отправилась в свое дальнее странствие по дорогам Америки. Находясь в Америке, она поняла и ощутила с горечью, как плохо, когда слабеют узы, связывающие ее с собственным сыном.
Свои впечатления и раздумья записывала в дневник:
«5 ноября. Поезд Денвер — Солт-Лейк-Сити.
…Странно, до чего полосы природы похожи. Отчасти напоминает и Симферопольскую губернию, когда приближаешься к Крыму. Но сейчас — иное, и мне жалко, что спускаются сумерки и я больше не смогу любоваться пустыней.
Когда я вижу седого, благообразного старика с тонкими руками, как у папы, сердце сжимается.
До сих пор тоскую о папе, и душа заполняется нежностью к былому. А когда встречается юноша, похожий на Мишу, я быстро с ним дружусь. И смешно находить во всех них, «щенятах», общее!
Когда-то увижу моего Хохлю — любимого?!»
Через три дня после прибытия в Хольменколлен Коллонтай продолжила дневниковые записи.
«…Часто бываю в кафе «Фолькетсхус» для встреч. Настроение у меня продолжает быть безотчетно подавленным. Вспоминаю маму. Она тоже в последние годы своей жизни безотчетно тосковала, металась, впадала в нервную меланхолию. Может быть, вступаю в «критический возраст»? Нет, не вижу признаков, все нормально. Вдруг тоскую о близких. Завидую тем, у кого есть мать, сестры, муж. Нет, меньше всего верю, что муж может дать душевное тепло и не потребовать за это отказа от свободы. Муж нет, а друг может.
Но сейчас у меня нет здесь друга.»
«Я даже бабушка, и это считается достаточным признаком женственности…»
16 февраля 1889 года, когда семнадцатилетняя Александра Коллонтай уже вовсю флиртовала с молодыми офицерами, в деревне Людкове на Черниговщине, в очень бедной семье Ефима Васильевича и Анны Денисовны Дыбенко родился шестой ребенок. Лишний рот. Назвали Павлом.
Кто мог думать, что станет он революционным матросом и мужем стареющей мадам Коллонтай.
«Записью брака с Павлом Дыбенко, — говорила Александра Коллонтай, — была начата первая книга актов гражданского состояния в Советской стране».
Мать Павла Дыбенко зарабатывала тем, что стирала чужое белье. Отец занимался заготовкой дров.
Сам Павел Дыбенко начал работать с шести лет.
Потом родители Павла услышали где-то о том, что в Ригу приходят корабли со всего мира, и грузчики там очень много получают.
На последние деньги родители Павлу справили новую одежду, выхлопотали паспорт. Мать сшила дорожный мешок с лямками.
Балтийские грузчики говорили: «Парень здоровый, работать может».
Пришло время призыва. «Не пойду в армию!» — заявил Павел Дыбенко. Уклонился от явки на призывной участок. Долгое время его никто не трогал. А потом вызвали в полицию и по этапу отправили в Новозыбков, по месту жительства родителей.