Коллонтай выдавала свои истинные чувства в оговорках и неожиданных действиях. Измены Дыбенко — это единственное, что ее волновало по-настоящему. Особенно это было заметно во время чтения публичных лекций.
1 июля Коллонтай выступает в Дискуссионном клубе с докладом на тему «О партийной этике». Тезисы, озаглавленные ею «Мораль, как орудие классового господства и классовой борьбы», дают о нем ясное представление:
«1. Этика, мораль или нравственность представляют собой правила общежития, установленные социальным коллективом и в интересах коллектива.
2. Нравственные понятия не есть прирожденные человеку представления или чувствования. Понятия эти воспитываются и внедряются в человека социальной средой.
4. Нравственные понятия или нормы составляют часть идеологии общественного коллектива, живущего при определенных хозяйственных условиях и в определенную эпоху.
5. Взгляд буржуазных мыслителей (Канта, Фихте и др.) на мораль. Точка зрения марксиста на мораль не как на закон, вложенный в душу человека природой, а как на производную хозяйственных отношений, как на составную часть классового мышления…
37. От лицемерия и узды буржуазной формальной нравственности к внутренней свободе нового человека-творца».
Огромный зал Дискуссионного клуба в тот летний день 1921 года был заполнен до отказа. Жарко, душно. Но кто пропустит выступление Александры Коллонтай, все хотят взглянуть на «мадам Коллонтай», а главным образом, на ее туалет, ведь о стиле ее одежды давно уже ходят легенды.
Представитель губернского комитета Компартии Украины товарищ Менде кратким вступительным словом открыл диспут и предоставил слово Коллонтай…
В тезисах к лекции «О коммунистической морали в области брачных отношений», которую она готовила зимой 1921 года в тиши деревни Валуево и затем прочитала в Коммунистическом университете имени Я. М. Свердлова, Коллонтай изложила свое кредо по вопросу любви и брака. Вот ее записи: «Коммунистическое хозяйство упраздняет семью, семья утрачивает значение хозяйственной ячейки с момента перехода народного хозяйства в эпоху диктатуры пролетариата к единому производственному плану и коллективному, общественному потреблению.
Все внешние хозяйственные задачи семьи от нее отпадают: потребление перестает быть индивидуальным, внутрисемейным, его заменяют общественные кухни и столовые; заготовка одежды, уборка и содержание жилищ в чистоте становятся отраслью народного хозяйства, так же, как стирка и починка белья. Семья, как хозяйственная единица, с точки зрения народного хозяйства, в эпоху диктатуры пролетариата должна быть признана не только бесполезной, но и вредной.
Забота о детях, их физическое и духовное воспитание становятся признанной задачей общественного коллектива в трудовой республике. Семья, воспитывая и утверждая эгоизм, ослабляет скрепы коллектива и этим затрудняет строительство коммунизма.
Взаимные отношения родителей и детей очищаются от всяких привходящих материальных расчетов и вступают в новый исторический период».
Приведем еще два развернутых тезиса, с которыми Александра Михайловна выступила в «Свердловке»: «Расцвет духовно-душевных переживаний человечества неслыханной высоты достигает в коммунизме через подчинение слепых сил материи крепко спаянному, а потому небывало мощному трудовому коллективу.
В недрах всего коллектива созреют и новые невиданные формы взаимоотношений между полами, где яркая, здоровая любовь примет многогранную окраску, озаренную ликующим счастьем вечно творящей и воспроизводящей природы».
Александра Коллонтай вспоминала: «Тот энтузиазм, каким бывает одержим агитатор, проповедующий и борющийся за новую идею или положение, это душевное состояние сладко, близко к влюбленности… Я сама горела, и мое горение передавалось слушателям. Я не доказывала, я увлекала их. Я уходила после митинга под гром рукоплесканий, шатаясь от усталости. Я дала аудитории частицу себя и была счастлива».
Вот в таком состоянии «горения» стояла Коллонтай в тот июльский день 1921 года на трибуне Дискуссионного клуба. Свой доклад о партийной этике и морали человека нового общества она закончила следующими словами: «Очень часто приходится наблюдать, что то самое лицо, которое в момент революции проявило себя как герой, совершая подвиги самоотверженности и храбрости, сейчас, в период мирного строительства, выявляет себя совсем с другой стороны, оказывается мелким трусливым человечком, карьеристом, себялюбцем, способным на поступки, которые, казалось бы, совершенно не могут быть свойственны революционному герою».