— Это ты в кухне наслушалась? — подозрительно и строго спрашивала она и запрещала мне водиться с моими приятелями.
Десяти лет меня отдали в гимназию. С первых дней я была одной из лучших учениц, но зато в шалостях никому не уступала.
В гимназии ко мне была прикреплена ученица восьмого класса Катя Пановец. Мы подружились. Катя просто и интересно умела отвечать на мои вопросы, и я старалась как можно дольше задержаться возле нее. Но Катя бывала неумолима. Ласково улыбаясь, она решительно отправляла меня в класс.
Однажды на уроке рисования я старательно срисовывала с натуры огурец и не слышала, как подошел учитель.
— Вы что делаете?.. — спросил он.
— Рисую, — ответила я довольно самоуверенно.
— Да разве так рисуют?.. — он перечеркнул мою работу. — Начните снова.
Я вскочила и громко на весь класс крикнула:
— А вы… вы ничего не понимаете.
— За это я вас накажу.
Учитель направился к кафедре. А после уроков меня оставили без обеда. В пустой класс пришла Катя.
— Оленька, что ты наделала? — ласково и с укором спросила она, а потом долго доказывала мне всю несерьезность и ненужную горячность моего поведения. Я и сама почувствовала мелочность своего поступка. Выслушав Катю, я искренне созналась в своей грубости и обещала на следующий день извиниться перед учителем в присутствии всего класса.
Это обстоятельство, очевидно, расположило ко мне моего лучшего друга, и Катя, усевшись рядом со мной, уже весело улыбаясь, сказала:
— Ну, вот за это я буду с тобой отбывать наказание. — И тут же начала мне рассказывать о декабристах. Она так увлекательно и душевно рассказывала, что я слушала ее затаив дыхание. И когда вдруг раздался голос служителя: «Протопопова, вам пора уходить домой», — я с грустью рассталась с ней.
Убийство царя Александра II у нас в семье восприняли как большое горе. Мать, братья Борис и Александр, сестры Лиза, Наташа и тетя Анюта плакали, а я недоумевала, за что убили царя? В гимназии нам внушали, что царь — отец народа, помазанник божий, но разве отца убивают?.. С этим вопросом я обратилась к студенту Вармунду, учителю моего младшего брата Мити. Вармунд, сосланный к нам в Пермь из Москвы, ласково потрепал меня по щеке:
— Ты еще маленькая, Олечка, а когда подрастешь, поймешь сама.
На следующий день в гимназии была панихида по убитому царю. Я стояла в паре со своей подругой Сашей Барановой и безразлично слушала похоронную музыку. Я с нетерпением ждала окончания панихиды, чтобы побежать к своей Кате, которая уж наверное скажет мне правду, за что убили царя.
Я вбежала в восьмой класс и, не заметя классной дамы, крикнула:
— Где Катя?
Классная дама со зловещей улыбкой ответила:
— Ваша Катя арестована, и ее повесят вместе с Желябовым.
Уже взрослой я узнала, что Катя была в группе народников и умерла в тюрьме от туберкулеза. Милая Катя, она пыталась мне помочь найти путь к правде, но сама не успела этого сделать.
Шли годы. Потускнел образ голубоглазой Кати Пановец. Я была уже в восьмом классе. Маскарады, спектакли, балы, концерты, танцы на льду при феерическом освещении цветных фонарей, масленичные катанья на тройках — все это тянулось пестрой лентой на гимназическом фоне моей жизни. При всем внешнем благополучии меня иногда волновали какие-то неясные для меня ощущения, главным из которых было сознание того, что я живу не так, как нужно. Это чувство особенно усилилось, когда стали доходить смутные слухи о волнениях рабочих, о том, что они разбивают станки и предъявляют какие-то требования хозяевам. К этому времени брат мой Борис был назначен директором каменноугольных копей на Губахе, а брат Александр был директором спичечной фабрики.
Однажды мать вошла в мою комнату и предложила ехать на Губаху для выдачи жалованья рабочим.
— Борис заболел, а там нужен хозяйский глаз, — сказала она.
Такое обращение матери меня покоробило: «хозяйский глаз», и я уже хотела категорически отказаться от этой поездки, но желание увидеть своими глазами, как живут рабочие, побороло, и я согласилась, тем более что мать поручила мне проверить, закончено ли строительство квартир для рабочих. Последнее поручение даже вызвало какое-то особое доверие к матери, и я спросила, отчего рабочие ломают оборудование, при помощи которого работают.
— Видишь ли, Оля, это действительно случается. Но рабочие это делают, когда напиваются пьяными и начинают хулиганить.
Мне ничего иного не оставалось, как поверить матери, но по приезде на Губаху я увидела, как все было на самом деле. Комната, в которую выходило маленькое окошечко кассы, была полутемная, сырая, душная. Рабочие, тесно прижавшись друг к другу, стояли угрюмые, раздражительные. Когда я проходила мимо них, они не ответили на мое приветствие.