Он гордо выпятил грудь вперёд.
– Это я рекомендовал Николая Булганина в партию. И видишь, как он далеко пошёл.
Лазарь усмехнулся. Пусть Михаил играет роль старшего брата. Было видно, что ему это нравилось. Но Лазарь понимал, что личные достижения не могли определяться выдвижением на должность в местные карательные органы. Нет, успех определялся только в Москве, на основе личных контактов. Лазарю все члены партии казались одинаковыми, их всех распирало чувство превосходства, как будто все они разом стали царями. Смешно!
– А Роза? – спросил он. – Где она, знаешь?
Широкая улыбка растянулась на лице Михаила.
– Со мной, конечно, – самодовольно произнёс он.
– И…, – начал было расспрашивать Лазарь, но, увидев опущенные глаза Михаила, замолчал.
– Роза тебе сама всё расскажет. Дядя Лёвик в Америке, Моррис тоже, и его жена. Может быть, ты даже её помнишь. Хана Гутман из Кишинева. Они познакомились в Мозыре и поженились. А сейчас они в Америке. Вроде бы хорошо устроились. Занимаются пошивкой одежды. Кто знает? Вероятно, теперь они капиталисты. Ты же знаешь дядю Лёвика. Кажется, они живут в Нью-Йорке, хотя кто-то говорил, что они переехали в Филадельфию. Про детей я ничего не знаю.
Он собирался продолжить свой рассказ, но, взглянув в лицо младшего брата, решил остановиться. Михаил вздохнул и посмотрел в глаза Лазарю.
– Я много не знаю. Розу я нашёл работавшей в больнице в Сураже. Она тогда мало чего рассказала. А теперь вообще не говорит о прошлом. Всё, чего я смог от неё добиться, это то, что она хочет стать врачом. Такие мечты в середине революции, в середине войны – это просто не реально. Лучше бы вышла замуж и воспитывала бы детей. Партии ведь нужны свежие кадры. Я её не понимаю.
Лазарь кивнул. Он повернулся в сторону Никиты. Тот продолжал горячо спорить с Булганиным, в каком направлении следует теперь идти стране. Она в состоянии войны, настаивал Никита, и очень важно срочно навести порядок в экономике. Он призывал к жёсткому государственному контролю, к расширению экспроприации и конфискации хлеба у крестьянства, у которого всё уже и так было отнято.
– Военный коммунизм, – был ответ Булганина. – Вот вы что защищаете, а это приведёт за собой поголовную милитаризацию большевиками всей Советской Республики. А большевики станут новым генералитетом.
Лазарю уже знал об этих разговорах. Об этом много говорили в Москве. То, что вводилось, как временная мера, осталось потом навсегда.
Роза почти не изменилась. Лазарь сразу это увидел, как только вошёл в маленькую квартирку Михаила. Она сидела у кофейного столика. Елена Булганина, жена Николая, тоже была здесь. Она только что закончила зажигать еврейские поминальные свечи, занимавшие целый угол на кухне, с обязательным прочтением еврейской поминальной молитвы «кадиш». Лазарь сразу понял, что жена Булганина еврейка, и подумал, что именно это обстоятельство и могло так благоприятно отразиться на карьере её мужа.[6]
У Розы по-прежнему были густые тёмные волосы и жгучие смоляные глаза. Она стала ещё красивее. Роза была не очень высокой, но от неё исходила какая-то сила, и не только физическая. Лазарь мог видеть её сильные и стройные ноги, но в ней ещё была какая-то внутренняя сила. Весь вечер она молчала, хотя ей было приятно вновь увидеть Лазаря. Ему казалось, что она ещё не определилась со своей жизнью. Она нуждалась в помощи. Ей надо было убедиться, что у неё надёжный тыл, и она сама контролирует ситуацию. Лазарю нравился такой подход к делу. Это тоже была его тактика.
Другие были не похожи на них. Михаил со своей женой то негодовали по поводу интервенции, то предавались грустным воспоминаниям о судьбах своих семей. Юрий во всём поддакивал Михаилу. Лазарь даже бы и не заметил Юрия, если бы не его постоянно дымящая папироса, которую он то зажигал, то тушил, стараясь обратить на себя внимание. Роза была не такая. Она много не говорила, но если что-то и вставляла в общий разговор, то её мысль оказывалась взвешенной, а слова были точными и весомыми. Наконец, Булганины ушли домой, братья отправились спать, и Лазарь с Розой смогли поговорить вдвоём, сидя за маленьким кухонным столом. То, что она сказала, казалось, было давно отрепетировано, так плавно и ритмично звучала её речь.
– Нас заставили уехать из Кабанов. Кто-то говорил, что немцы уже близко. Кто-то предполагал, что нас переселят в глубь России, выделят жилье и дадут землю. Одни говорили, что это распоряжение царя, другие – приказ нового революционного правительства. У нас почти не было продуктов, даже продать или обменять было нечего. Отец почти ослеп, он уже не мог отличить меня от мамы. Но сам он в этом не хотел признаваться. Он передвигался по дому, натыкался на мебель и дверные косяки, но ничего не говорил. Затем он просто запомнил все выступы и выпуклости обстановки, и мы с мамой только следили, чтобы ничего не передвигалось и не переставлялось. Мы делали вид, что ничего не замечали.