Внутри страны коммунистическая партия должна была снова столкнуться с довоенными внутренними проблемами в партии и с её надводными и подводными течениями.
По сравнению с военным временем изменилось и руководство государством. Больше уже не назначались комиссариаты для решения каждой отдельной проблемы, когда число наркомов увеличили до великого множества. Теперь четырнадцать «олигархов» заправляли всем: Сталин, Каганович, Молотов, Берия, Маленков, Булганин, Ворошилов, Хрущёв, Андреев, Микоян, Шверник, Вознесенский, Жданов и Косыгин. Они составляли Политбюро.
Лазарю казалось, что вся жизнь большого государства идёт только через него. Однако иногда молния бьёт дважды в один день. Было одно из жарких воскресений августа, когда Михаил пришёл на квартиру к Лазарю. Он появился неожиданно, не предупредив, чего никогда не делал раньше.
Его лицо выражало скорбь.
– У меня плохие новости, – сказал он.
– Что-то с Розой? Юрием? Или твоей женой?
Михаил отрицательно покачал головой.
– Нет. Бери ещё ближе. Я только что получил известие от Фогельсона.
Михаил при этом так посмотрел вокруг, как будто искал места где спрятаться. Лазарь нахмурился.
– Фогельсона? Кто это такой?
Михаил понял, что он не рассказал брату о Фогельсоне.
– Это тот самый человек, которого я видел в квартире дяди Лёвика в Бронксе. Помнишь, я тебе рассказывал? Я только позже узнал его фамилию…
– Хорошо… Фогельсон. И что из этого следует?
Лазарь хотел закруглить разговор и начал поворачиваться, однако Михаил схватил его за руку.
– Это не Фогельсон. Он просто мне сообщил. Это дядя Лёвик. В прошлый четверг он проснулся, начал одеваться, а когда наклонился, чтобы завязать шнурки на ботинках…
Михаил не договорил. Он закрыл глаза, и по его щекам покатились слёзы. Лазарь в оцепенении уставился на него.
– Лазарь, ведь ему было больше ста лет. По-моему, кто-то сказал, сто два года. Он никогда не болел. Он прожил хорошую жизнь. И так спокойно умереть! Не боли, ничего. Нагнулся завязать шнурки и всё. Безболезненно. Так можно умереть, ты согласен?
Лазарь не имел желания продолжать разговор. Он хотел, чтобы Михаил ушёл.
– Ты меня простишь, я уверен – сказал Лазарь.
Его грудная клетка часто вздымалась. Он хотел выпрямиться. Ему было тяжело дышать. Михаил не сопротивлялся. Он знал своего брата. Что он чувствует, должно остаться при нём. Михаил ушёл.
Лазарь считал, что ему нельзя было показывать свои переживания. Он должен оставаться стойким. Оставшись один, он не мог усидеть в четырёх стенах. Он вышел на улицу, где должны быть люди и яркое солнце поможет держать чувства под контролем. Ему надо подышать. Ему надо походить по улицам, даже если и не положено. Было воскресенье, народу почти было. Надвинув на глаза белую фуражку с широкими краями и наклонив голову, он медленно бродил по пустынным улицам. Он пошёл по улице Богдана Хмельницкого, оказавшись на углу улицы Разина и площади Ногина, он свернул по направлению к Рыбному переулку, месту, где он жил первое время, переехав в Москву. Опустив руки в карманы, он вдруг в одном из них нащупал бумагу. Это оказался белый конверт с его именем, написанным до боли знакомым почерком. Может быть, Михаил незаметно сунул этот конверт ему в карман? Он недоумённо вертел конверт в руках. Судя по дате, письмо было написано неделю назад, сразу после смерти дяди Лёвика. Под датой стояло слово «Philadelphia». Хотя подпись отсутствовала, но сомнений не оставалось: письмо было от Морриса! Он написал его на идише. Наконец, он развернул сложенный листок бумаги и начал читать: