Однако российской прокуратуре такой шаг был, что называется, не по чину, поскольку большинство заговорщиков принадлежали к союзной иерархии. И вот пока мы думали, как же поступить в данной непростой ситуации, Генеральный прокурор СССР Николай Трубин объявил о возбуждении уголовного дела против организаторов путча. Об арестах речь не шла.
Ельцин немедленно позвонил Трубину, чтобы уточнить его позицию. Он его напрямую спросил: «Вы их сегодня арестуете?» Трубин ответил: «Нет». «Тогда дайте такие полномочия российской прокуратуре, пусть они проводят аресты и расследуют дело», — предложил Ельцин. Трубин не согласился. В тот вечер он вообще не помышлял о каких-либо радикальных действиях. Мы окончательно убедились в этом, когда немного позже один из нас беседовал с ним в его служебном кабинете. Трубин сказал примерно следующее: «Я должен обсудить это с президентом. Потом мы решим, что предпринять. Может быть, прибегнем к домашнему аресту или к чему-то вроде этого…»
Его нерешительность была понятна: он не мог в полной мере положиться на оперативные структуры КГБ и МВД СССР, поскольку не знал, насколько глубоко эти ведомства пронизаны мятежными настроениями. Вполне могло получиться так, что люди, которым будет приказано арестовать Крючкова и Пуго, выполнят приказ с точностью до наоборот. В общем мы поняли, что на прокуратуру Союза в этом деле рассчитывать нельзя и, кроме нас, заниматься им некому, позвонили в Белый дом Бурбулису и сказали, что на свой страх и риск возбуждаем против членов ГКЧП уголовное дело и проведем аресты.
В правительстве России это известие вызвало вздох облегчения. Там уже устали думать над тем, как поступить с путчистами, которых Руцкой перехватил в Форосе и вот-вот привезет в Москву. Просто взять за шиворот и засадить куда-нибудь от греха подальше? Но такое беззаконие демократическому правительству не к лицу. Отпустить с миром? Стоять и смотреть, как Крючков, Язов, Пуго возвращаются в свои чудовищно сильные ведомства, в недрах которых, может быть, уже изготовились к решительному броску до поры до времени таившиеся «Альфы» и кто их знает какие еще спецназы?
Наше решение было единственным выходом из этого тупика, но далось оно нам нелегко. Трубин своим благословением мог бы облегчить нашу задачу, но он не захотел это сделать и на решительные меры не пошел. Впрочем, переживать особо нам было некогда. Мы срочно формировали следственные бригады, готовили необходимые в процессе арестов и обысков документы. Где-то за час до полуночи из МВД России прибыли оперативники, эксперты-криминалисты и охрана. Настала пора отправляться в аэропорт.
Перед наглухо закрытыми воротами «Внуково-2», самого элитарного в стране аэропорта, толпились журналисты, в основном западные, человек тридцать. Ждали прибытия Горбачева. Появление нашего довольно внушительного кортежа вызвало оживление. К нам подходили, задавали вопросы, но мы, естественно, сохраняли инкогнито, свою миссию не афишировали, а наши автоматчики вообще сидели в своих автобусах надежно закамуфлированные, чтобы не вызывать лишнего любопытства.
Наверное, никогда еще «Внуково-2» не охраняли так бдительно, как в ту ночь. Министр МВД России Баранников прислал сюда курсантов российских школ милиции, прибывших по его призыву в Москву утром. Курсанты в бронежилетах, с автоматами стояли в оцеплении вдоль всего внешнего периметра аэропорта. А когда мы въехали в ворота, то увидели, что и летное поле усиленно охраняется. Правда, автоматчики старались не бросаться в глаза, укрывались за кустами, деревьями, строениями…
Вообще по всему чувствовалось, что происходит нечто не совсем обычное и что не только возвращение президента тому причиной. Аэропорт был довольно слабо освещен. И в этой полутьме все казалось еще более таинственным. Президентская охрана из «девятки» КГБ посматривала на нас несколько удивленно. И это было понятно: никогда еще российские прокуроры не переступали ворот «Внуково-2». Эти недоуменные взгляды, в которых ясно читался вопрос — а вы, мол, кто такие? — не добавлял, естественно, комфортности нашим ощущениям.
В конце концов, оба мы принадлежали своему времени, оба прошли по одной и той же служебной лестнице, начиная с самых первых ступенек, и нам никогда не давали забыть про табель о рангах. Работая, к примеру, в районе, мы твердо знали, что первый секретарь райкома партии, как бы он ни провинился перед законом, не может быть привлечен нами к ответственности. И такое было в порядке вещей, воспринималось как норма. У одного из нас был случай. В маленьком городке свидетелем по делу о расхитительстве в гастрономе согласился выступить председатель горисполкома. Все семьдесят тысяч жителей городка знали, какие подношения от директора гастронома получал сановный свидетель, но изумлялись не этому. Сенсацией стал сам факт участия чиновника в процессе: такой большой человек отвечает на вопросы следствия! И вот сейчас, думая о том, что нам предстоит совершить, мы не то чтобы робели, нет, но волновались здорово.