А Поляков догадывался об этом. Поэтому он связался с Рудольфом и спросил, нельзя ли у него остановиться. Он не мог обратиться к Бресновичу. Запасной вариант был тоже через китайцев, им нельзя было воспользоваться. А Коснов уже висел у него на хвосте.
— А кто был в машине? — спросил Уорд, выходя из ванной.
— Китаец, возможно сам «Китай».
— Теперь все стало ясно, да?
— И не стоило труда.
— Ты что? Нам же платят.
— Скольких жизней это стоило?
— Сейчас сосчитаю. Поляков, два агента, Коснов, немецкая шлюха, Ханис, Фокусник…
— Ладно, хватит.
— Я уже извинился однажды, племянничек, могу еще раз извиниться.
— Забудь.
Уорд натянул пиджак и посмотрел на часы.
— Через час мы едем в аэропорт. Я еще хочу кое-что купить.
— Будь осторожен.
— А что?
— Как бы чего не случилось… несчастный случай, например.
— Чтоб я опоздал на самолет? Никогда. Я жду не дождусь, когда мы отсюда выберемся.
— Я тоже, — ответил Роун.
Роун и Уорд сидели на заднем сиденье «ЗИМа» Бресновича.
— Знаешь, племянничек, я никак не могу успокоиться — твоя первая операция за границей, и ты все разгадал.
— Почему ты допустил, чтобы Разбойник умер таким образом? — спросил Роун.
— Он сам хотел этого. Ему все равно недолго оставалось, а он очень хотел помочь. Конечно, для нас это было бессмысленно, но не для него, умирающего.
— А кто был в машине с ним вместо меня?
— Труп купили в городском морге. Слушай, а что если нам вместо Лондона сначала на несколько дней махнуть в Рим?
— Почему бы вообще не отменить всю поездку?
— Ты что несешь? — не понял Уорд.
— Ты же остаешься здесь.
— В России?
— Именно.
— С какой стати мне здесь оставаться?
— Потому что ты — Стердевант.
— По-моему, ты спятил!
— Пусть, но ты — Стердевант.
— Ладно, выкладывай, как ты до этой глупости додумался.
— Я думал об этом с нашей первой встречи, меня насторожила твоя пластическая операция, но тогда я не стал особенно ломать голову. А вот когда ты забрал конверт из-под памятника, я задумался серьезно. Я задал себе всего один очень простой вопрос: «Почему русские решили иметь с тобой дело? Почему именно с тобой?» Отсюда я начал раскручивать. Прежде всего, главой операции был, конечно, ты. Ты принимал решения, а выполнял их Разбойник.
— Он был болен.
— Судя по вашей работе, он бы оставался у руля, пока мог ползать, однако, командовал ты. Меня немного сбило с толку, что тебя не узнал ни один из тех, кто работал со Стердевантом в прошлом. Ты изменил не только лицо, но и голос.
— И когда тебя осенило?
— Когда тебя узнал Коснов. Не лицо, а голос. Когда он закрыл глаза, он вспомнил твой голос. Это было как раз перед тем, как я потерял сознание. Я даже не сразу сообразил, почему он узнал твой голос, а твои люди — нет. Ответ, как всегда, был прост. Ты очень поработал над голосом и речью, но только в английском. Тебе и в голову не пришло проделать это с другими языками. Для Коснова ты звучал так же, как годы назад — твой русский не изменился.
Узнал ли тебя Бреснович, или ты ему сам сказал, кто ты, сейчас уже неважно. Много лет назад Бреснович хотел посадить тебя на место Коснова. Он очень точно выбрал время и крепко держал тебя в руках твоей биографией. Но ты добрался до долгожданной цели — до Коснова.
Уорд уже не улыбался. Он прислонился к двери и холодно посмотрел на Роуна. Его губы были плотно сжаты.
— Если бы это и было так, я бы не хотел, чтобы узнали другие. И еще, я бы не выпустил тебя из страны.
— Тебе нужно, чтобы я уехал. Кто же еще получит деньги и расскажет, как прошла операция?
— Можно было бы придумать что-то другое.
— Но даже больше денег, — продолжил Роун, — тебе нужна страховка. Я и есть та страховка. Теперь я понимаю, как только вы с Бресновичем договорились, мне бояться уже было нечего. Да мне и не нужно было изображать из себя героя. Мне все равно дали бы уехать, потому что пока я жив по ту сторону границы, я всегда могу разоблачить его. Я уверен, ты убедишь его позже, что у меня есть улики против него. Видишь, как все переменилось. Теперь я нужен тебе — пока я жив, ты здесь в безопасности.
— Ну, Георгий, и мерзавец же ты.
— От такого слышу.
— Ладно, давай расстанемся по-хорошему. Можешь думать обо мне, что угодно, но я о тебе очень высокого мнения. Ты загнал меня в угол, да-да, племянничек, ты меня обставил.