Заслышав издалека густой колокольный звон, итальянец вспоминал, как в 1436 году, когда ему исполнилось всего девятнадцать лет, он самостоятельно отлил городской колокол для Болоньи.
Если посольский кортеж переправлялся через полноводную реку, Аристотель рассказывал о том, как проводил каналы в Ломбардии и выпрямлял русло реки Кростоло или как с помощью изобретенного им специального аппарата поднял со дна моря для неаполитанского короля тяжелый ящик с золотом и серебром.
— Сам папа римский Николай V в присутствии кардинала Виссариона называл меня ammirable ingegno (удивительный гений)! — с гордостью восклицал он.
Так много недель ехали они через Европу мимо многочисленных селений, мимо каменных городов с величественными соборами и дворцами, мимо суровых и мрачных замков, красовавшихся на возвышенных местах.
В Вильнюсе верховых лошадей пришлось сменить на сани. Итальянцев напугали февральские морозы и метели. Укутанные в шубы, укрытые медвежьими шкурами, они молча лежали, прижавшись друг к другу. И лишь в жарко натопленных избах, когда останавливались на ночлег, опять начинали весело шутить и болтать. Точно оттаивали после морозного дня.
Случалось, что за день проезжали верст семьдесят-восемьдесят. Но бывало и так, что по три дня из избы носа не высовывали — такая сумасшедшая метель на дворе стояла.
Лишь однажды посетовал Аристотель на трудности пути. Это случилось, когда из-за сильной пурги заблудились в поле и под вой волков добрались до ночлега далеко за полночь. Вот тут-то, отогревшись, Фиораванти признался, что только раз пережил он ночь страшнее этой. Когда? Два года назад. Его пригласил тогда к себе папа римский Сикст IV. Папа хотел поручить Аристотелю перестройку собора святого Петра. Но нашлись завистники, недруги, которые обвинили его, Аристотеля, в изготовлении фальшивых монет. Тайный друг успел предупредить Фиораванти. И темной ночью он бежал из Рима, чтобы скрыться, спрятаться. Много страха натерпелся он в ту ночь. Ведь стража могла схватить его. А за фальшивые монеты виновному заливают глотку свинцом…
В конце концов к вечеру 26 марта 1475 года посольство Ивана III вместе с Аристотелем Фиораванти, его сыном Андреем и подмастерьем Петром, наконец, подъехало к Москве. Сани остановились на вершине холма, и Аристотель вместе с Толбузиным вышли полюбоваться открывшейся панорамой.
Вдали за рекой раскинулся город. Среди черно-серой массы бревенчатых изб и строений светлыми пятнами выделялись каменные храмы и башни. Серебристо-белые и позолоченные купола отражали последние лучи заходящего солнца. А вокруг уже в тени лежали разделенные лесами и перелесками многочисленные слободы и села.
«Вот поле, которое предстоит распахать. Вот город, который я сделаю прекрасным!» — с этими мыслями Фиораванти опять забрался в сани под медвежью шкуру. И лошади, точно чувствуя близость отдыха и теплой конюшни, бойко помчали к Москве, в Кремль.
Наутро великий князь и государь Иван III торжественно принимал знаменитого итальянского архитектора и инженера Аристотеля Фиораванти.
Итальянец, сопровождаемый Толбузиным, отправился во дворец пешком. Хотелось поближе разглядеть эту «гиперборейскую» столицу.
Княжеский дворец, стоявший на вершине холма, отличался от окружающих строений и размером и какой-то буйной фантазией неведомого мастера. Десятка полтора различных по внешнему облику строений были объединены в единое целое многочисленными переходами и галереями — висячими, открытыми, под навесом и вовсе глухими.
По широкой, устланной цветным сукном лестнице Аристотеля провели в большую комнату. Бревенчатые стены от пола до потолка были затянуты парчой и камкой (шелковая ткань с узорами). В углу висели красочные иконы. На полу лежал восточный ковер. Чуть с краю стоял дубовый стол, украшенный искусной резьбой, по боковым стенам тянулись скамейки, а прямо против двери — огромное кресло, обитое итальянским бархатом и серебряными пластинами, — государев трон.
Великий князь сам пошел навстречу Фиораванти. Встретил его посреди залы. Дружески, радостно обнял за плечи и обратился с приветственной речью на плохом латинском языке. А когда после всех обязательных официальных слов заговорили о предстоящей работе, о деле, великий князь перешел на русский, доверив переводить Федору Курицыну. Во время перевода князь нетерпеливо крутил большую красивую пуговицу на кафтане Фиораванти. Аристотель попытался было отступить на шаг, но не тут-то было. Иван III, увлеченный разговором, шагнул за ним следом. Лишь совсем открутив пуговицу, он заметил непроизвольную работу своих рук. Вручая со смехом пуговицу Аристотелю, великий князь еще раз повторил свою просьбу:
— Первым делом собор воздвигнешь. Да такой, какого на Руси еще никогда не было. Потом пушки лить начнем. Свой Пушечный двор наладим. Мастеров моих научишь. Мне сейчас свои московские пушки больше всего нужны. А дворец для меня строить погодим. С хорошими пушками и в плохом дворце пожить не зазорно… Ну, а теперь пора к великой княгине… Ждет, поди, не дождется гостя из родных мест…
Слухи разносятся быстро. На второй день в Москве уже стало известно, что приехал ученый иноземец из Венеции и великий князь поручил ему строительство Успенского собора на месте неоконченного, рухнувшего.
Фиораванти хорошо знал силу людской молвы и понимал, что сейчас сотни людей начнут внимательно и придирчиво следить за каждым его шагом, за каждым словом. Вот почему Аристотель решил приступить к делу без промедления, ставя в известность о своих поступках только великого князя.
Третий день пребывания Аристотеля в Москве еще только начинался, а старый мастер уже бродил по развалинам рухнувшего собора: щупал кладку, простукивал стены молоточком, даже пробовал что-то на язык. Вечером этого же дня Фиораванти высказал свое мнение великому князю Ивану III: известь, которую использовали Кривцов и Мышкин, совсем не клеевита, кладка стен гладкая, тут ничего не скажешь, но сам камень не очень прочен. Строить собор надо по-другому и в большей части из хорошего кирпича, лишь снаружи одевая его белым камнем.
Уже на следующее утро опытные плотники под присмотром подмастерья Петра начали сколачивать на Соборной площади огромную треногу. А сам Фиораванти ускакал за город осматривать залежи добротной глины.
За день тренога была готова, К ней на канатах подвесили здоровенное бревно с окованным железом комлем. А к вечеру вернулся усталый, но довольный Фиораванти. Московские гончары подсказали ему хорошее место для кирпичного завода — за Андрониковым монастырем, неподалеку от кладбища.
Пока за городом рыли глину и готовили печи для обжига, в Кремле начали рушить уцелевшие стены собора. Сначала их подперли массивными бревнами. Потом, подтащив треногу, тараном стали разбивать основание этих стен. А когда мастера набили в стенах уже достаточное количество проломов, работники облили смолой подпорные столбы и подожгли их. Стены рухнули с грохотом, разбрасывая вокруг мелкие осколки, головешки, искры. Такой быстроты и ловкости москвичи еще не видывали. И удивленный летописец вынужден был записать: «Еже три года делали, во едину неделю и меньше развали».
Пока согнанные отовсюду мужики не торопясь разбирали обломки и откладывали в сторону камень, еще пригодный для будущей стройки, Аристотель Фиораванти не отходил от стола в своей комнате — что-то чертил, рисовал, считал, мерил линейкой и циркулем и вновь принимался чертить.
В эти дни никто не имел права его беспокоить. «Для всех на свете я больше не существую. Нет меня! Я творю, я работаю, и меня нет!» — так накричал он однажды на слугу, попытавшегося утром застелить постель в комнате мастера. Лишь сын Андрей имел право трижды в день приносить ему поесть.
Так, сначала на бумаге, рождался план внутреннего и внешнего облика будущего Успенского собора.
В июне 1475 года Аристотель Фиораванти начал строительство храма. Начал, ни с кем не посоветовавшись, не поговорив со старыми, мудрыми людьми. Проявление подобной самостоятельности уже было нарушением московских обычаев. И летописец, следивший за стройкой, тут же поспешил отметить: «Нача делати по своей хитрости, не яко же делаша московские мастеры, а делаша наши мастеры по его указу».