Великий князь с княгиней не единожды приходили на стройку посмотреть, как идут дела. Приветствуя их любезным поклоном, Аристотель вместе с тем довольно подробно объяснял, что и зачем делает. Каждое такое посещение заканчивалось приглашением на обед к государыне. Часы, проведенные в покоях Софьи и в беседе с ней, чуть утешали тоску о милой родине, где осталось так много верных друзей.
Иногда на стройку приходили посланцы от митрополита. Аристотель сразу узнавал их. Они молча стояли в стороне, внимательно наблюдая за работой, никогда не обращались к мастеру с вопросами и также молча уходили прочь. Сам митрополит не появился ни разу. Поразмыслив, Аристотель решил, что пригласил его в Москву великий князь, деньги платит князь, так не все ли равно ему, Фиораванти, как и что думает о нем русский церковный владыка. Просто не знал еще итальянец всей силы московского митрополита…
Однажды, когда стены собора уже чуть поднялись над землей, прибыл боярин от Ивана III. Глядя себе под ноги, не поднимая глаз, он передал указ великого князя и государя Ивана Васильевича: «Все работы на строительстве собора остановить, а холопов пока отпустить…»
Взбешенный, ничего не понимающий Аристотель бросился прямо со стройки во дворец, Но молодой дьяк встретил его на крыльце и с наглой ухмылкой объявил, что государь занят и принять итальянского мастера не может. Аристотель поспешил было к великой княгине, но, вспомнив, что накануне днем она уехала на богомолье, почувствовал вдруг невероятную усталость. Сразу же обмякнув, едва передвигая ноги, он поплелся домой. Вечером он заперся в своей комнате, и только верный ученик Петр по звону серебряного колокольчика относил ему кувшины с вином.
Великий князь Иван III принял итальянского зодчего лишь через неделю.
Не поднимаясь с трона, государь сухим и строгим голосом объявил, что собор, начатый итальянцем Аристотелем Фиораванти, таит большую опасность для православной веры, ибо возводится на латинский, еретический манер. По велению митрополита стройку надлежит прекратить, а ему, иноземному мастеру Фиораванти, отправиться во Владимир и другие древние города великой Руси, чтобы посмотреть и запомнить, как возводили соборные храмы на Руси отцы и деды.
Аристотель попытался было защищаться:
— Государь, но вы сами смотрели и одобрили мой план, мои рисунки…
Великий князь перебил его:
— Интересы православной веры и Московского государства — единственного и самого надежного защитника этой веры, для нас превыше всего…
И сидевшие вдоль стен бояре одобрительно и радостно закивали головами.
Только теперь Фиораванти стало понятно внешне безразличное, молчаливое отношение митрополита к начавшемуся строительству. За этим стояло: иноземец и еретик осмелился самовольно нарушить освященные веками церковные каноны и начал строить храм по-новому, на свой итальянский манер. Этим людям было привычно и покойно в мире устоявшихся понятий и символов, а он, как глупец, как мальчишка, надеялся, что создаст нечто неведомое и прекрасное. Наверное, действительно сейчас лучше уехать, исполнить повеление государя, И чем быстрее, тем лучше. Путешествие наверняка сулит немало интересных открытий в этой дивной, малоизвестной стране.
Решив так, Фиораванти молча и покорно откланялся великому князю и отправился домой собираться в далекий путь.
Из Москвы во Владимир выехал с ним и сын Андрей.
Когда в Троице-Сергиевом монастыре в начале XV века был построен первый каменный храм, то современник так писал о нем: «Аще не глаголем вещами же, аз же глаголю и гласи чудными от вещей, якоже и трубам гласящим проповедают святые подвиги и еже на невидимый враги борения». Иными словами, как переводит на современный язык это высказывание профессор Н. Н. Воронин, «…храм ценен не сам по себе, но как художественное произведение, способное обращаться к человеку с «гласы чудными», с подобной могучему звуку «труб гласящих» речью, прославляющей подвиги святого и его власть в борьбе с «невидимыми врагами».
Агитационная действенность архитектуры, ее, как говорили тогда, «проповеднический» смысл — одна из главнейших черт русского искусства описываемой нами эпохи.
Сооружая храмы в Москве и Звенигороде, Коломне и Троице-Сергиеве монастыре, московские зодчие стремятся наделить каждую постройку определенным, только ей одной свойственным выражением. И в то же время есть во всех храмах этой эпохи нечто общее, роднящее их — некое стремление к единообразной парадной и монументальной форме. Точно стремятся мастера в камне запечатлеть силу и мощь единой Руси, разгромившей ненавистного врага в битве на Куликовом поле.
Изменяется в начале столетия и внутренний облик храмов. Исчезают привычные, насчитывающие многовековую историю балконы — хоры внутри храма, где стоят во время молебна князь, его семья, бояре и дружина. Хоры продолжают существовать только в домовых княжеских церквах. Местная и придворная знать теперь слушает молебны в окружении простых прихожан, людей всех сословий и всех социальных положений.
Одновременно с исчезновением балконов-хоров начинает видоизменяться иконостас. До сих пор он представлял собой низкую преграду, отделявшую ал-гарь храма от верующих. И только с хоров можно было наблюдать за церковными таинствами, происходившими в алтаре. Теперь, когда князь и бояре «спустились вниз», иконостас начинает неудержимо расти вверх. Он начинает напоминать перегородку из множества икон, укрепленных на специальной деревянной конструкции. Новый иконостас не столько отделяет молящихся от алтаря, сколько объединяет и уравновешивает всех присутствующих в храме перед могущественным божеством.
«Это существеннейшее изменение в системе культового здания, — пишет Н. Н. Воронин, — отражало рост экономического и политического значения прогрессивной силы средневековья — горожан и их идеологии».
В XV веке Россия, подобно другим странам Западной Европы, вступила в эпоху Предвозрождения.
ПУТЕШЕСТВИЕ К БЕЛОМУ МОРЮ
есенним днем 1476 года у входа во дворец миланского герцога Галеоццо Мария произошла забавная сцена.
Дворцовая стража пыталась отогнать странного молодого человека в диковинной меховой шапке и долгополом камзоле на дорогом собольем меху. Незнакомец шумел и настойчиво требовал пропустить его к герцогу. Вокруг собрались любопытные бездельники, предлагавшие пари — получит чужеземец по загривку или все же проникнет во дворец. И когда большинство спорщиков уже отдали предпочтение страже, неожиданно появился слуга и увел юношу за собой.
Настойчивый чужеземец был не кто иной, как Андрей Фиораванти, сын знаменитого зодчего Аристотеля. Из далекой Москвы он привез в Милан подарок герцогу и письмо отца.
«Светлейшему князю и превосходительному господину моему, которому, где бы я ни был, желаю служить всячески. Находясь снова в великом государстве, в городе славнейшем, богатейшем и торговом, я выехал на 1500 миль далее, до города, именуемого Ксалауоко, в расстоянии 5000 миль от Италии, с единой целью — достать кречетов. Но в этой стране путь верхом на лошади весьма медлителен, и я прибыл туда слишком поздно и не мог уже достать белых кречетов, как того желал, но через несколько дней они у меня будут, белые, как горностаи, сильные и смелые. Покамест через подателя этого письма, моего сына, посылаю тебе, светлейший князь, двух добрых кречетов, из которых один еще молод, и оба хорошей породы, а через немного линяний они станут белыми. Если твоей светлости угодно иметь великолепных соболей, горностаев и медведей, живых или убитых, могу тебе их достать, сколько ни пожелаешь, ибо здесь родятся и медведи и зайцы белые, как горностаи. Когда я отправляюсь охотиться на таких зверей, между ними есть такие, которые от страха бегут к океану и прячутся под водой 15–20 дней, живя там, подобно рыбам.
В середине лета в продолжение двух с половиной месяцев солнце вовсе не заходит, и когда оно в полночь на самой низкой точке, то оно так же высоко, как у пас в 23 часа ночи. Время коротко, и я не могу рассказать тебе многого (а также всегда об истинах, носящих личину лжи, лучше крепко сомкнуть уста, чтобы избежать безвинного позора). Я всегда бодр и готов исполнить дело, достойное твоей славы, почтительнейше себя ей поручая. Дано в Москве 22 февраля 1476 года. Твой слуга и раб Аристотель, архитектор из Болоньи, подписался».