На все расспросы герцога Андрей отвечал сдержанно и немногословно. Он твердо помнил наказ отца:
— То, что ты увидел на севере Руси, совсем не похоже на описания наших книг. Но книги читали тысячи людей, а очевидцем был ты один. Запомни, что тысяча никогда не захочет верить одному, если этот одиночка выступит против устоявшегося мнения… Твоя главная задача рассказать герцогу о бескрайних просторах и великих богатствах Московского государства. Ты должен выяснить у герцога, сможет ли он в случае нашего отъезда или бегства отсюда — а такое тоже возможно — принять нас и предоставить работу согласно моим знаниям и опыту… Заклинаю тебя всеми святыми, поменьше рассказывай о чудесах севера. Я вовсе не хочу, чтобы нас считали фантазерами и обманщиками, как называли когда-то Марко Поло…
А чудес действительно они видели немало. Опередив почти на целое столетие английских купцов, Аристотель и Андрей Фиораванти первыми из западных европейцев добрались до самого Белого моря. Ни один иноземец до них еще не рисковал отправиться в столь дальнее путешествие.
Они выехали верхом сначала во Владимир в сопровождении двух воинов и переводчика. Из Владимира в Суздаль, оттуда через Юрьев-Польский в Ярославль. Из Ярославля их путь лежал на Вологду и затем в Устюг Великий. Так, переезжая из города в город, внимательно осматривали они все встречающиеся на пути церкви и храмы. Осматривали с одним желанием — познать как можно лучше всю национальную особенность русской архитектуры.
Долгими неделями тащился маленький отряд через глухие дебри, ежеминутно ожидая нападения диких зверей. За Устюгом Великим совсем редкими стали небольшие северные деревни. Очень часто приходилось ночевать под открытым небом у костра, питаясь или взятыми с собой припасами, или случайно подстреленной дичью. Но все эти трудности забылись, лишь стоило им ступить на берег «гиперборейского» моря, где вместо обещанного вечного мрака царило незаходящее солнце. Нескрываемое изумление и восторг темпераментных итальянцев вызвали белые медведи, белые зайцы и огромные клыкастые моржи, нырнувшие при их приближении в воду.
Вечерами, отогреваясь в теплой избе или у жарко горевшего костра, Фиораванти-старший методично записывал и зарисовывал в маленькую книжицу все увиденное за день. Несколько таких заполненных книжек уже лежали в походной суме. На их страницах рядом с планами и набросками старинных русских церквей можно было встретить зарисовки мужских и женских костюмов, домашней утвари, северной избы. А рядом с рисунком знаменитой двадцатистенной деревянной Успенской церкви в Устюге Великом соседствовал набросок головы лося с отвисшей нижней губой.
Обратно возвращались уже другим путем. По Онеге, через Каргополь, в Новгород Великий. Здесь отдыхали больше недели. Восхищенный Аристотель записал в своем путевом дневнике: «Мы даже не предполагали, что на Севере существует столь великий город, где хранится такое множество удивительных произведений искусства».
Итальянец твердо верил в силу и значительность городской республики, в горожан, наделенных трезвым, рациональным мышлением. Эта вера в силу городского населения особенно укрепилась в нем, когда, занимаясь по указанию папы Николая V археологическими раскопками Древнего Рима, он внимательно и досконально изучал историю Римской республики. И может быть, именно поэтому ему, закоренелому горожанину, приглянулся Великий Новгород.
Из Новгорода отправились на Тверь и оттуда уже домой, в Москву.
Сейчас, по прошествии многих месяцев, Аристотель был даже благодарен великому князю за это путешествие. Он не только увидел страну, познал быт и нравы ее людей. Он сумел понять характер и образ мышления русского человека.
Беседы со встречными, долгие, многочасовые раздумья в пути — все откладывалось в памяти и осмысливалось. Аристотеля поражали долготерпение и вместе с тем сила духа народа, пережившего столь страшные произвол и беззаконие татарского владычества и сохранившего в неприкосновенности свои обычаи, свой уклад жизни. И еще его удивлял высокий, почти безупречный вкус народа, который в большинстве своем по первому впечатлению казался невежественным.
Перелистывая свой путевой дневник, Фиораванти припомнил первое свидание с величественными каменными соборами Владимира и в первую очередь с Успенским. Еще издали они увидели его сиявшие купола и белоснежные стены. Казалось, что собор парит над городом, над окрестными посадами, над рекой и убегающими к самому горизонту лесами.
Было что-то знакомое для Аристотеля в каменных рельефах, украшавших стены собора. Рельефы напоминали убранство древних храмов Северной Италии и Южной Франции. Вот почему так убежденно заявил он своим спутникам:
— Некиих наших мастеров дело…
Толмачу-переводчику стоило немалых трудов убедить гордого итальянца, что собор возводили мастера местные, русские.
С соборного холма открывался удивительный вид на простор клязьминских заливных лугов. И этим открывшимся видом Фиораванти был поражен не меньше, чем красотой самого собора. Неведомый итальянцу древнерусский зодчий с таким отменным вкусом, с таким чувством красоты выбрал место для своей постройки, с таким тактом определил ее масштаб и форме, что Аристотелю вдруг представилось, будто собор не есть творение рук человеческих, а как бы естественное завершение горы, господствующей над всем окружающим простором.
Уже много позже, любуясь храмами Суздаля и деревянными церквами севера, легкими, стремительными, срубленными без единого гвоздя, Фиораванти нередко задумывался над соразмерностью русской архитектуры с окружающей природой и человеком. Как правило, все храмы стояли на самом высоком и самом видном месте. На севере это было особенно заметно, когда над глухой чащей леса вдруг поднимался острый шатер церкви и утомленный путник воспринимал его как маяк, ведущий к цели, к человеческому жилью, к теплу.
Выбирая место для будущего строения, русский зодчий возводил храм всегда так, что он не нарушал окружающий пейзаж, не вырывался из него, а смотрелся его неотъемлемой частью, центром открывающейся панорамы. Соразмеряя высоту своей постройки с раскинувшимся вокруг лесом, с холмами, с шириной полей, зодчий вместе с тем не забывал о человеке. Рядом с русской церковью человек никогда не чувствовал себя маленьким и ничтожным. Наоборот, высота храма и его местоположение были всегда выбраны с таким расчетом, чтобы внушать людям чувство гордости за соотечественников, сумевших сделать творение рук своих лучшим украшением живой природы.
И наверное, именно поэтому церкви и храмы, увиденные Аристотелем за время странствий по России, поражали своей необычайной пластичностью и даже скульптурностью. Представлялось, что мастера, которые их возводили, думали только о внешнем облике храмов и совершенно не заботились о решении внутреннего пространства. Тесноту, или, как называл это для себя Фиораванти, «задавленность», внутренних помещений он объяснял себе суровостью климата, когда зимой трудно обогреть большой храм; но главная причина все же была в отсутствии той помпезной торжественности обрядов, к которой привык он у себя дома. И еще Аристотель осознал за эти дни, что, когда у него на родине, в Италии, воздвигали монументы, стелы, триумфальные арки, здесь, в Московском государстве, в честь знаменательного события сооружали величественный храм. Поняв, что не просто храм, а памятник надлежит возвести в Кремле, Аристотель заново пересмотрел свой проект Успенского собора.
Теперь его новая задача представлялась ему не только более сложной, но и гораздо более значительной, бесконечно более торжественной. Теперь он понимал, что ему предстоит воздвигнуть величественный памятник государству, народу, сумевшему, несмотря на все тяготы и невзгоды, сохранить свой национальный дух, выстоять, окрепнуть и занять должное место среди других народов. Но вместе с тем этот памятник должен стать и главным молельным домом русской церкви, приложившей немалые усилия, чтобы в годы иноземного владычества сохранить национальную культуру, национальный дух. Придя к такому решению, Аристотель серьезно задумался, как с наименьшим ущербом исправить допущенные им вначале просчеты.