Над помостом высилось какое-то диковинное сооружение, сплошь опутанное канатами.
Аристотель подскочил к Ивану III.
— Взгляните, государь, на механического кузнеца…
Водяное колесо вдруг завертелось еще быстрее, пронзительнее заскрипели канаты, и на раскаленную лепешку упала сверху тяжелая железная баба. Потом медленно сама поднялась вверх и снова упала. И так методично била и била, рассыпая вокруг искры, пока не превратилась лепешка в плоский остывший блин.
— Теперь железо это пригодно для ковки мечей и стволов пищалей… — Аристотель поклонился Ивану III. — Прошу, государь, через три дня пожаловать на отливку первой московской пушки…
По дороге во дворец великий князь размечтался о том, как через неделю поедет с пушкарями в поле, как сам сделает первый выстрел из пушки. И в щепки разнесет тяжелым ядром поставленный на краю поля деревянный щит. Если все будет удачно, то Москва навсегда сможет отказаться от покупки пушек у иноземцев.
Через неделю гулкий выстрел первой пушки русского производства действительно раскатился по берегам Яузы. И пока молодые пушкари с гиканьем помчались собирать щепки от разбитого вдребезги дощатого щита, Иван Васильевич нежно оглаживал еще теплый ствол орудия.
Пушка по своим размерам и внешнему облику напоминала венецианскую, но, по мнению великого князя, была красивее и лучше. Ведь это была первая отечественная пушка. И вовсе неважно, что отлил ее итальянец. Пройдут годы, и множество пушек — пищалей затинных, ломовых, завесных, пригодных и для обороны и для наступления, — отольют подучившиеся московские мастера.
Теперь Иван III уже всерьез раздумывал о том, как с помощью самого большого на Руси пушечного парка сумеет привести к окончательной покорности и Новгород и Тверь. А там настанет время, когда пойдут московские полки к Балтийскому морю открывать путь для свободной торговли с Западом.
Всем работникам Пушечной избы и всем пушкарям государь на радостях приказал выдать по новому кафтану, а Аристотелю Фиораванти дарена была шуба на соболях и перстень с драгоценным изумрудом.
Вручая дары, великий князь и государь повелел Аристотелю опять поторопиться со строительством собора, ибо ждут его в будущем другие очень важные и неотложные для Москвы дела. Потом, помолчав немного, добавил:
— О военной силе забывать тоже не следует и работы в Пушечной избе не прекращать…
Французские короли, начиная с Франциска II и до Людовика XVI, присягали при короновании на евангелии, известном под названием «Texte du sacre». Украшенное драгоценными камнями и золотыми застежками, оно хранилось в ризнице Реймского собора. Лишь в XIX веке ученые обратили внимание, что это евангелие по своему происхождению русское. Оно переписано кириллицей и глаголицей в конце XIV столетия. До сих пор еще продолжаются споры на тему, как могло попасть ото евангелие во Францию.
Пути «странствия» русского евангелия пока остаются не выясненными, но зато хорошо известен тот интерес, который проявляли в средневековье и в эпоху Возрождения на Западе к России и русской книге.
Древнерусские рукописи и книги есть в собраниях крупнейших библиотек Европы — Копенгагена, Брюсселя, Ватикана, Лондона, Оксфорда, Кембриджа, Парижа, Стокгольма, Дублина.
В Мюнхенской общественной библиотеке хранится сборник из 169 страниц под названием «Фрейзингенские отрывки». В этот сборник включено три русских отрывка религиозного содержания, записанных латинскими буквами. Языковеды, проанализировав текст этих отрывков, пришли к выводу, что они были созданы в начале XI столетия.
До наших дней уцелел выпущенный в начале XVI века специальный русский словарь на 146 страницах — «Разговоры русско-немецкие». Некоторые специалисты считают, что этот словарь был впервые написан в самом конце XV столетия, но вовсе не является самым древним. Просто более ранние словари не сохранились до наших дней.
Интерес к московским книгам и московским библиотекам был велик еще и потому, что в Европе ходили восторженные легенды об уникальной либерее (библиотеке) московских государей. Вот что, например, писал 1 июля 1526 года польский библиофил Ян Лаский-младший: «Я полагаю, что добуду сочинения церковных греческих авторов, еще никогда не издававшиеся. Ибо я дал поручение некоторым своим друзьям, чтобы они поискали их в Москве…» Тот же Лаский пишет 30 марта 1527 года: «Я ожидаю из Москвы некоторые старинные греческие книги…»
Сорок лет спустя пастор Иоанн Веттерман из города Юрьева (Тарту) был удостоен великой чести: Иван Грозный показал ему свою библиотеку, собирать которую начинал дед Грозного, государь Иван III. Библиотека эта, по свидетельству пастора, «состояла из книг на еврейском и латинском языках… Книги, как драгоценное сокровище, хранились замурованными в двух сводчатых подвалах… Там было много хороших сочинений, на которые ссылаются наши писатели, но которых у нас нет, так как они сожжены и разрознены при войнах…».
К сожалению, библиотека московских государей до сих пор не найдена и по-прежнему остается волнующей загадкой для многих ученых. В огне пожаров, войн и восстаний погибли многие замечательные книжные собрания древнерусских городов и монастырей. Но даже по случайно уцелевшим рукописям и отдельным письменным свидетельствам современников мы сегодня имеем право говорить о высокой книжной культуре, о любви к книге, о ее собирательстве в средневековой Руси.
КНИГОЛЮБ
асилий Дмитриевич аккуратно очинивал лежавшие перед ним гусиные перья. Занятие доставляло удовольствие, и потому он делал все не спеша, внимательно оглядывая каждое стебло. Еще любил Василий Дмитриевич тонкий скрип острого пера по бумаге. И сейчас уже предвкушал, как примется писать послание своему давнему и очень почтенному другу — старшему писарю и секретарю великого князя литовского господину Якову.
Много лет прошло со дня их знакомства. Впервые встретились они в 1468 году, как раз примерно в эти же дни.
На второй день великого поста в тот год прибыло в Москву посольство от Казимира, государя литовского. Возглавлял посольство старший писарь Яков. Василий Дмитриевич нарочно вышел тогда на улицу взглянуть на торжественный въезд посольства в Кремль. А еще через три дня Ермолина пригласили во дворец Ивана III. Писарь Яков пожелал встретиться с создателем каменных фигур на Фроловских воротах.
Уже во время беседы выяснилось, что оба хорошо знают латинский язык и оба любят книги, даже собирают их. И оба прониклись уважением друг к другу. В конце концов простое знакомство переросло в дружбу.
Перед отъездом в Литву Яков пожаловал в дом к Василию Дмитриевичу. Весь день просидели они, беседуя о книгах, о переписчиках и переплетных мастерах. Ермолину нравилось, как бережно листал Яков массивные фолианты, как нежно оглаживал ладонью чуть теплую кожу переплетов, как восхищался красотой заставок и буквиц. То были чудесные часы, когда существовали только книги и искусство, когда напрочь были забыты разговоры о политике, о положении в Литве и в русских княжествах, о волнениях в Новгороде Великом и Пскове.
Давно это было. Ровно девять лет назад…
Послезавтра начинается великий пост. А сегодня еще широкая масленица. Сквозь плотно затворенные окошки слышится шум разгулявшихся весельчаков. Во дворе молодые парни и девки обряжают в старое платье соломенное чучело. Завтра днем усадят чучело в плохонькие сани и с криками, с песнями повезут на Москву-реку сжигать. И повсюду будут жечь такие чучела — провожать веселую, разгульную масленицу.
Идти в гости Василию Дмитриевичу не хотелось. С утра неможилось от вчерашних больших блинов. Правда, к вечеру полегчало, но хотелось побыть одному. Посидеть в покое и тишине. Подумать.
Завтра не только проводы масленицы. Завтра еще и прощеное воскресенье. Все будут просить друг у друга отпустить им грехи — резкость, грубость, обман, обиду. И ему тоже придется просить. Только вот у кого?
Близких в расчет Василий Дмитриевич как-то не принимал. Ну, прикрикнул раза два на сына. Сделал это по-отцовски, любя, для пользы. Дворовых своих наказывал. Затрещины сыпал щедро, но и они, шельмецы, за хозяйским добром плохо смотрят.