Виноват Василий Дмитриевич перед старым другом своим — писарем Яковом. Послание от него давно получено, а ответить все недосуг было. Просит главный писарь заказать московским переписчикам книги, нужные ему для своей библиотеки. Обижать такого человека, как Яков, нехорошо. Может, еще понадобится когда-нибудь. Мало ли что в жизни случается. И, достав из ларца лист бумаги, Василий Дмитриевич принялся за письмо в Вильнюс.
«Послание от друга к другу.
Иже в великой чести богом соблюдаемому и в благоплодии добродетели пребывающему…»
За окном раздался пронзительный, веселый девичий визг. Василий Дмитриевич с неодобрением покачал головой: «Ишь, парни балуют. Словно жеребцы стоялые!» И принялся писать дальше:
«…писарю ближнему великодержавного короля и великого князя литовского, наимилейшему приятелю и всегда поминаемому и никогда не забываемому господину пану Якову…
Пришло до нас, пане, письмо твоей милости и увидели мы любовь и ласку твою. И прочли, узнали твое к нам сердечное писание…
А мы, пане, по твоему письму услышав о твоем здоровье честного нам приятеля, — будто и самого тебя лицом к лицу увидел радостного и здорового. И много тому веселился… Сам в то же время дал бог телесы здоровы, здоровы и жена моя, и дети покуда бог повелел…»
Дети действительно здоровы и живут благополучно, а вот видит их Василий Дмитриевич редко. Только и заходят по праздникам. В будний день не заглянут. Жена упрекает, что все из-за его сурового нрава. А разве он суров? Справедлив и требователен, но не суров. Сыну Дмитрию и капитал приличный выделил и дом собственный помог построить. Не простой дом, а как отцовский, на каменном подклете. А он, шельмец, зайти к отцу побеседовать или совета спросить не хочет. Все сам да сам. Будто молодежь умнее стариков.
Дочке, старшему дитю своему, когда она двенадцать лет назад замуж шла за Дмитрия Васильевича Бобра, отдал в приданое село Спасское-Семеновское на окраине Дмитровского княжества. Правда, молодой зять, зная страсть Василия Дмитриевича, принес ему в дар красиво переписанную и переплетенную книгу «Повесть о Петре и Февронии». Но все равно подарок этот любви к зятю не прибавил. Домашние это чувствовали. Может, потому и не давала ему дочь вдоволь поиграть, повозиться с внуками. А так скучно иногда бывало без них. Очень скучно. Одиноко в доме без детской беготни и криков.
И опять спешит перо по бумаге. В строгом узоре ложатся на белое ноле черные строчки слов:
…А насчет того, что ты, пане, написал мне в своем письме, что тебе надобны полный «Пролог» на весь год, да «Осьмигласник» по новому, а также житии двенадцати святых апостолов в одном переплете, только, пан, милый, этих книг, как ты полюбил хранить, купить не возможно. Сделаны они не так, как тебе хочется. Много таких есть, да все разными тетрадями. Кто как напишет, то у себя и держит, а на деньги не продает…»
У Василия Дмитриевича все эти книги были. И не тетрадками, а одетые в добротные переплеты с падежными медными застежками. Взглянув на шкаф, где хранились любимые сокровища, Ермолин продолжал письмо:
«…А коли уж пришла твоя воля, по твоей к нам ласке, тебе, пан, прислать нам свою бумагу, да того дела подождать, я добрым писцам велю книгу сделать по твоему приказу, с добрым списком, по твоему обычаю, как любит воля твоя. А я твоей милости добро хочу послужить, а ты вместе с бумагой пришли и денег побольше, на которые то выполнять. А лишка я не дам нигде ничего… Мир тебе во Христе. А я славу богу здоров».
Закончив письмо, Василий Дмитриевич свернул его трубочкой, обмотал толстой зеленой ниткой, залил ее концы красным воском и придавил свою маленькую печатку. Потом аккуратно вложил свиток в кожаный чехол и облегченно расправил плечи. Завтра он отправит письмо с оказией в Вильнюс и будет терпеливо ждать, когда через много недель придет ответ и с ним, наверное, тугой мешочек с деньгами и объемистый тюк немецкой бумаги.
Бумага навела Василия Дмитриевича на раздумье о давнишнем знакомом — архиепископе Вассиане Рыло. Припомнил Ермолин свою последнюю встречу с бывшим настоятелем Троице-Сергиева монастыря, а нынешним владыкой Ростова Великого.
Случилось это месяцев шесть или семь назад в лавке знакомого купца-сурожанина. Василий Дмитриевич зашел к купцу, как договорились, чтобы приобрести стопу добротной итальянской бумаги для книг. Неожиданно в лавку пожаловал самолично архиепископ. Его тоже интересовала плотная, белоснежная иноземная бумага. Вассиан Рыло задумал исправить, дополнить и заново переписать Ростовский летописный свод.
Работу эту предстояло выполнить монахам Григорьевского монастыря, или, как его еще иначе называли, Григорьевского затвора. Славился затвор далеко за пределами Ростова своей библиотекой. Собирать ее стал в начале ХIII столетия князь Константин Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо. И сейчас монастырское книгохранилище вмещало около тысячи томов.
Для новой летописи и подбирал Вассиан хорошую бумагу. Василий Дмитриевич уступил тогда архиепископу свою покупку. Впрочем, в душе Ермолин понимал, что купец все равно бы отдал бумагу Вассиану как более нужному и выгодному покупателю. Понимал это, конечно, и архиепископ, но, соблюдая приличие, поблагодарил Василия Дмитриевича и даже стал приглашать в Ростов посмотреть монастырскую библиотеку.
Домой тогда Василий Дмитриевич возвращался огорченный, расстроенный — жди, когда еще раз попадется такая же добротная бумага. А сейчас, припоминая эту встречу и разговор в лавке купца, вспоминая приглашение в Ростов Великий, почувствовал Василий Дмитриевич, что глубоко-глубоко в его сознании вызревает какое-то важное и очень нужное решение. Тщательно пытался Василий Дмитриевич сосредоточиться. То мешал шум, доносившийся со двора, то голоса за дверью. Даже огоньки свечей и те отвлекали его внимание. И вот, когда, казалось, нужно было еще одно последнее и самое маленькое усилие, чтобы наступила долгожданная полная ясность, отворилась дверь и вошла жена:
— Василий Дмитриевич, ко всенощной пора… Народ пошел уже…
Назавтра за делами, за повседневными заботами Василий Дмитриевич совсем было забыл о своих раздумьях в субботний вечер, накануне прощеного воскресенья. Однако напомнил о них сам Вассиан Рыло. Пришло от архиепископа письмо, в котором он сообщал, что старая Ростовская летопись заново им исправлена и переписана. И еще намекал епископ о деревянной скульптуре Георгия на коне, которая служила образцом при изготовлении каменной фигуры. Мол, неплохо было бы подарить эту деревянную скульптуру, если она еще цела, в один из монастырей Ростова Великого. В самом конце письма Вассиан опять звал Ермолина приехать в Ростов, полюбоваться библиотекой.
Больше ничего и не оставалось в этой жизни, как собирать книги. Приближается старость. Близок конец жизненного пути, и давно уже пора подвести итог. Надо, ох как надо рассчитаться со всем и со всеми! Летопись — вот то, что ему сейчас так нужно, так необходимо. С ее помощью он подведет окончательный счет своей жизни, своему творчеству. Летопись расскажет потомкам, что, когда и в каких условиях построил Василий Дмитриевич Ермолин.
Он подарит ростовскому архиепископу деревянную фигуру Георгия и попросит за это переписать летопись. Л уж потом самолично дополнит, допишет ее там, где необходимо.
И обрадованный, что наконец-то нашел ту последнюю и самую важную цель в своей теперешней жизни, Василий Дмитриевич спустился во двор и бойко, как в давнишние годы, зашагал к большому сараю, стоявшему на отшибе от прочих.
Тяжелый замок поржавел, а от кованой дверной петли протянулась под самую крышу густая, замусоренная паутина. Василий Дмитриевич с трудом распахнул тяжелую дверь и шагнул внутрь. Сразу же десятки и сотни тысяч пылинок заплясали в солнечном луче, и от этого луч стал упругим, объемным, легко раздвигающим застоявшуюся темноту.
В углу сарая, осыпанный неизвестно откуда взявшейся соломой, стоял деревянный всадник. Луч света упал на его лицо, и Георгий строго взглянул на Василия Дмитриевича. Не отводя глаз, Ермолин стал разглядывать коренастого, широкоплечего воина с большой головой.